Оператор опасной бритвы

Сегодня на нём кожаные брюки, художественно разодранные на ленточки от колена и ниже; кожаная же жилетка, сюрно исполосованная рядами клёпок; сетчатые перчатки от плеча, охватывающие пальцы; всё чёрное. Иных цветов он то ли не приемлет, то ли...не знает. Хотя...как минимум ещё два цвета ему знакомы: стали и крови. Из-под полуопущенных век он кидает на меня равнодушный взгляд. Неизменная сигарета зажата в уголке губ, готовых изобразить снисходительную усмешку...но никогда на моей памяти не вытворявших этого движения. Его волосы тоже черны, как смоль...ниспадающие на плечи струящимися, блестящими прядями – они манят коснуться. Но мне нельзя...мне вообще нельзя его касаться, это табу – негласное и непререкаемое. Потому, садясь на низкую скамеечку у его ног – я смиренно складываю руки на коленях, как прилежная институтка...хотел бы я на самом деле ею быть. Оказался бы я тогда здесь? Оказывался бы снова и снова? Он небрежно разворачивается ко мне. Щёлкает, высвобождая лезвие, опасная бритва. Музыкальные пальцы почти нежно собирают в горсть мои волосы, оттягивая голову назад, подставляя лицо свету. Вот оно, то самое выражение, в которое я почти влюблён, выражение резчика по камню, окидывающего взглядом мраморный брус, выражение художника, глядящего на чистый холст – выражение, появляющееся на его лице за миг до прикосновения холодной, острой стали к моей коже. Короткое движение, миг острой боли, полосующей мою щёку тонкой нитью – горячей, алой – и вспыхивает воспоминание. «Бьёт по глазам стробоскоп – красным, синим, ядовито-жёлтым. Усилители бьют звуками по ушам и вибрациями под дых. Ударяет в голову отрезвляющее осознание – меня прижимает к бархатистой обивке диванчика горячее тело. Мужское. По груди, сминая рубашку, шарят шершавые, мозолистые ладони. Влажные губы елозят возле уха, вещая что-то о трёх годах ожидания, об одиноких ночах, страстных снах и тоскливых пробуждениях... Я не вслушиваюсь, я, не раздумывая, сбрасываю с себя наглое тело, вскакиваю, хватая со столика первую попавшуюся бутылку. Распластавшееся на полу в тщетной попытке подняться тело оказывается моим однокурсником, глядящим на меня шокировано-распахнутыми глазами. Мои внутренности жжёт ярость – он смел меня коснуться без позволения, он смел пожимать мне руку в аудиториях – я замахиваюсь и бью. Бутылка разлетается осколками, брызги алкоголя смешиваются на испуганном лице с кровью, плеснувшей из пореза, рассекающего щёку. Подступает мстительное удовлетворение. На исходе утихающего гнева я плюю в жалкое лицо, отворачиваюсь и, доставая сигареты, ныряю в толпу, беснующуюся в такт пульсациям музыки.» С шипением обжигают закипающие струйки крови, испаряясь – и с ними испаряется воспоминание, испаряется навсегда. В этом весь смысл... Кожу стягивает новый шрам. Я чувствую, что стал ещё на один шрам чище. Я не помню, от чего, но и не надо помнить. В его умиротворённо-хищном взгляде проблёскивает отголосок удовлетворения, а бритва опять взлетает – наискось рассекая мои губы; и вместе с ними – завесу забвения... «Она истерит уже минут пятнадцать. Тарахтит, тарахтит, несёт полнейший бред про предательства, невнимание и равнодушие, про ледяные статуи и осколки в глазах...мерзко всхлипывает, размазывает по лицу уродливые разводы слёз и туши. Я начинаю закипать, но пока держу себя в руках – она нравится отцу, а я хочу в июле поехать на Майорку. Правда, уже не уверен, что хочу ехать туда с этой скулящей на диване дурой. Я не выдерживаю, когда она разевает свой рот на тему моей крайней командировки – наотмашь бью по лицу. Поверх потёков туши и размазанной помады тонкими змеящимися полосками расползается кровь из разбитых губ – мерзкое зрелище. Я выдавливаю сквозь зубы: “Моя работа — не твоё дело.” и вдавливаю сигарету в пепельницу. Опять искать новую тупую куклу, как достало...» Ещё одна секунда невыносимого жара, сжигающего память тяготивших меня грехов, ещё один тянущий след на коже...я успеваю поймать взглядом его приоткрывшиеся губы, лёгкий прищур глаз – и холодное лезвие, ведомое уверенной рукой, полосует мне по шее. «Скула и разбитое плечо горят болью, ноют содранные костяшки, но ярость от этого закипает только крепче. Этот ублюдок трахал мою суку. Мою. Он скалится, как затравленный зверь, кидается на меня, я уворачиваюсь и получаю долгожданные секунды, чтобы достать “бабочку”. Разворачиваюсь, на подлёте снова пинаю его в грудь и дотягиваюсь ножом до горла, распарывая на инерции. Мне в лицо хлещет кровь, я облизываю губы, слушая хрип, и чувствую, как улегается понемногу жажда мести. Задней мыслью начинаю просчитывать, что делать с этим телом и сколько люлей я получу от папочки, если попрошу помочь, а на поверхности – накатывает экстаз. Червь, посягнувший на мою собственность, получил по заслугам.» Снова горячая кровь сплавляет разрез в шрам, я судорожно вдыхаю, освобождаясь от чувств, нахлынувших с воспоминанием – и осязаемо испаряющихся навсегда... А нового касания бритвы всё нет. Сначала я думаю, что произошло невозможное – он остановился...но потом я опускаю взгляд – и наблюдаю, как невесомые пальцы размеренно расстёгивают пуговицы одну за одной, разводят полы рубашки, закапанной кровью... Взмах – и свежий разрез наискось рассекает грудь. «Она отступает к окну, испуганно глядя на меня, но упрямо сжимая губы. Я знаю, как бешено загораются мои глаза, когда я злюсь, как вспыхивают лихорадочным румянцем щёки – одна бывшая говорила, что я похож в такие моменты на маньяка. Я делаю ещё шаг к ней, угрожающе сжимая кулаки до хруста – но она всё равно талдычит свою чушь про девичью честь и свадьбу. Смешно звучит от полураздетой блондинки – и я смеюсь, и звук собственного дикого смеха будоражит. Я выдёргиваю из брюк уже расстёгнутый ремень и замахиваюсь, она пытается увернуться, и тяжёлая фигурная пряжка проходится по груди, вспарывая белую кожу. Это даже эстетично. “Ты моя сука, и будешь делать, что я скажу” – хрипло рычу, прежде чем смять властным поцелуем её губы. Запах крови дразнит, и я, прикусив её шею, спускаюсь к обнажённой груди, впиваюсь, наслаждаясь горьковато-солёным вкусом и тёплой вязкостью.» Выплывая из угасающего воспоминания, я немедленно замечаю, что что-то не так...не так, как привычно. Затем понимаю,что. Жара нет... И картины прошлого не спешат исчезать, зависнув беспощадно на периферии сознания. И мой короткий стон совпадает с его движением – простым, но диким. Бледные губы, выпустившие сигарету во власть тонких пальцев, касаются моей раны...горячий и упругий язык неспешно проходится по коже, слизывая кровь. Я замираю. Его уверенные руки держат мои плечи – чуткие пальцы и непоколебимая хватка. Над правым плечом дымится его сигарета, на левое капает кровь с бритвы. Меня встряхивает дрожь, когда его язык касается разреза – и одновременно с этим приходят в движение его ладони, сдвигающие рубашку вниз, по плечам и локтям, до запястий, обнажая спину. Он отстраняется, покрытый алым язык скрывается за губами, сомкнувшимися на сигарете. Я не успеваю увидеть выражение его лица – кровь на груди вскипает, оставляя шрам, в тот же миг бритва полосует вдоль позвоночника, и меня накрывает очередное воспоминание...совсем недавнее...боже, вот оно! «Я заранее не жду от этой встречи ничего хорошего. Я никогда не любил видеться с людьми, напортачившими в моей жизни и вычеркнутыми за это. Но так надо, это входит в программу...исцеления – расставить все точки в старых историях, войти в новую жизнь без лишнего багажа. Когда они заговаривают о последних событиях в любимых закрытых клубах, о скользких опасных играх и каком-то новом химическом наркотике – неизменных атрибутах той жизни, с которой я решил завязать – настроение из флегматично угрюмого начинает неуклонно перекипать в ярость. Нет-нет, так нельзя – ловлю себя за шкирку, глубоко дышу, стараюсь успокоиться и отрешиться – я должен научиться не реагировать так бескомпромиссно, мне нужно выработать новые привычки, я специально для этого согласился начать чистить свою душу от закаменелых следов мрака былых чувств и деяний... Я так старательно ухожу в себя, что замечаю присоединившегося к нам новичка их тусовки, только когда справа раздаётся незнакомый, молодой, тягучий и наглый голос, вопрошающий, «что за скучный фэйс нарисовался в гнезде сладкого порока». Я знаю эту манеру – она почти отражение моей собственной некогда, я моментально понимаю, что сопляк говорит обо мне, я оборачиваюсь к нему – и тело само совершает отшатывающееся движение: мальчишка так похож на.... Твою мать, так не бывает! Длинные струящиеся чёрные волосы, тонкая бледная кожа, прямой нос с хищными крыльями, губы, замершие на пороге ухмылки...другой ухмылки. Я вглядываюсь, я шагаю ближе, почти не чувствуя тела...он смотрит на меня брезгливо-ошарашенно, с его губ слетают какие-то отвратительно крикливые подростковые дерзости, что-то про «псих» и «обдолбался»...нет! Он не может этими губами нести такую чушь, эти глаза не должны выражать столько тупого самодовольства...я продолжаю наступать, тянусь к нему, он делает шаг назад, меняется освещение и...картинка липового сходства рассыпается. Я чувствую себя оскорблённым, разочарование сносит к чертям все остатки самоконтроля, и я бью, каскадом, наотмашь, на поражение, расквасить эту фальшивую маску!.. После пятого удара вяло отбивавшийся сопляк, не устояв на ногах, отлетает на стеклянную столешницу, со всей силы ударяется об неё спиной, та раскалывается под ним, разлетается на крупные и мелкие осколки...» Со всхлипом очнувшись, я успеваю увидеть, как на его невозмутимом лице проступает неверие, как в уверенном, аристократичном, чуть ироничном взгляде вспыхивает почти паническая, звериная подозрительность...миг – и он отталкивает меня, и я падаю в пустоту, и успеваю почувствовать, как на спине жарко вскипают потёки крови и стягивается новым шрамом порез, и... ...и я просыпаюсь. Из пальцев со звяком выпадает на пол флакон от зелья, постель снова вся склизкая от крови, но это неважно, ничего не важно, потому что я просыпаюсь с догадкой – фантастической, невозможной, но...окрыляющей, чёрт возьми! Пробивает дрожь, я тянусь за сигаретами, чтобы успокоиться, они разлетаются из рывком открытого портсигара, массивная зажигалка пляшет в руках. Затяжка, другая, третья...меня ещё лихорадит от открывшихся перспектив, но в голове уже складывается план – отчаянный, безумный, но...но это единственный шанс, твою мать! В ванную. Мне нужно успокоиться. Полежать в джакузи, покурить, отдышаться, хорошенько всё обдумать. Стараясь не мельтешить, накидываю халат, цапаю в карман с прикроватного столика мобильный – если этого монстра высоких технологий ещё можно так назвать – и зажигалку, собираю рассыпавшиеся сигареты – не терплю бардак – с паркета, со шкуры у камина...наткнувшись на укатившийся под столик флакон – машинально кладу в карман и его. Это была последняя доза зелья...должна была стать последней. В этом сне были выжжены последние грехи. Что ж, мне и не нужно больше встреч в снах...я хочу большего. Мне необходимо большее. И я поставлю на карту всё. Я наконец здесь. После стольких неимоверных усилий, после долгих дней пытки ожиданием – я стою у его подъезда. Он чувствует меня? Он знает о моём визите? Я не представляю себе его возможностей. Но скоро, совсем скоро узнаю о них всё. Сделать всего несколько шагов... Почти месяц. Почти месяц я собирал по кусочкам информацию, медленно, осторожно и терпеливо продвигался по цепочке тех людей, через чьи руки проходил каждый флакон зелья, прежде чем попасть ко мне. Если бы я действовал старыми методами, я достиг бы этого гораздо быстрее. Но я должен быть готов ко встрече с ним. Я должен быть его достоин. Я должен контролировать себя и свою жизнь не хуже, чем он. Я должен был научиться действовать не силой, добиваться своего, играя тонко и продуманно на всех струнах чужих душ, игнорировавшихся мною прежде зачастую. Должен был – чтобы сейчас выиграть самое важное столкновение. Чтобы убедить его впустить меня. Я прикладываю к домофону ключ, на добычу которого ушло два дня, деловито прохожу мимо вахтёрши, вызываю лифт...тянутся секунды, наполненные дрожащей эйфорией, которую я с трудом удерживаю в узде...и вот я нажимаю кнопку с цифрой «9», мягко сдвигаются серебристые створки...и кабина возносит меня к моей мечте. Три ступеньки, несколько шагов по ярко освещённому коридору...я перепроверяю цифры на двери, сверяюсь с записной книжкой, хоть и успел выучить наизусть номер квартиры – и звоню. Вдох-выдох, вдох-выдох, сердце почти выламывает рёбра... Он открывает дверь. Он!!! Да!!! Это он!.. Мой взгляд мечется по знакомым, таким знакомым чертам, по незабвенным мелочам, крошечным деталям его внешности...я ловлю его взгляд – уверенный, невозмутимый, чуть удивлённый, прохладно-вопросительный...мне жжёт глаза от необузданной отчаянной нежности. А потом в его глазах вспыхивает узнавание и шок. Быстро, не давая себе поддаться сентиментальности, а ему – опомниться, шагаю в квартиру, оттесняя его, захлопываю за собой дверь...закрепляя эффект неожиданности, задаю единственно правильный вопрос... –Тебе понравился вкус моей крови? ...И вопрос попадает в цель. Он отшатывается, сжав губы и агрессивно сощурившись, готовый защищать свою тайну до последнего...я шагаю следом, опускаюсь на одно колено, цепко хватаю его руку...и нежно целую тонкие белые пальцы, в которых сейчас нет бритвы. Поднимаю лицо: ну? уловил? поверишь? примешь? Он напряжённо вглядывается ещё пару мгновений...а потом с глубоким вдохом опускает ресницы и – боже, как поверить?! – в почти светлой усмешке приподнимается правый уголок его губ. Он наклоняется ко мне, открыв глаза – мягкий, иронично-властный, чуть мечтательный взгляд – и, почти касаясь моих губ, шепчет: «Ты первый из сотен, кто понял.» –Что ты не плод их воображения? Просто я первый, кто смотрел в тебя, а не в себя. – Так же проникновенно шепчу, прежде чем сократить до нуля миллиметры, разделяющие наши губы.