Выше неба

На ноги поднимаюсь неловко: от долго сидения в таком согнутом положении они затекли невозможно, а теперь под кожей неприятно покалывает. Девочку с ужином придётся отослать, мне о нём даже думать сейчас тошно. Поворачиваю ключ, оставленный в замочной скважине, руки не слушаются, на пальцах полумесяцами краснеют следы от ногтей. Дёргаю дверь на себя и замираю, понимая, как ошиблась. Забываю, как надо дышать, сердце, кажется, остановилось вовсе. Я заснула, заснула и вижу воспоминание просто, слишком хорошо помню нахмуренные брови и голодным волком глядящие глаза. Он ведь не мог явиться сюда, найти меня... Смотрит несколько мгновений молча, холодно до невозможности, я физически этот холод чувствую. Рукой меня в сторону отстраняет, не спрашивает, сообщает низким голосом, от которого по шее бегут мурашки: — Я войду. Я отступаю перед ним, не веря, боясь, боясь даже моргнуть, чтобы не исчезло видение. Сердце заводится снова, стучит всё быстрее, громче. Зачем, зачем ты пришёл? Он подходит к окну, плотно закрыв дверь за собой, глядит сквозь стекло. В нём отражается его взгляд. — Ты сбежала, — заговаривает спустя, кажется, целую вечность. Вздыхает, поворачиваясь, жжёт меня взглядом. — Ты говорила, что рождена служить королям. Но ты сбежала от меня, воспользовалась моей к тебе слабостью и сбежала в ночь, не сказав ни слова. И голос такой же ледяной, я мёрзну, отчаянно мёрзну перед ним, дрожа всем телом, будто нагая выбралась на вершину горы. Перестань, не мучай меня, не обманывай своим сердитым видом — ведь ты заколдован был. — Ты сводила меня с ума несколько месяцев подряд. Подвергала себя глупой опасности, натворила невесть что во время битвы, — угрожающе говорит, тон повышает с каждым словом. Зачем ты пришёл, ругать меня, как и всегда? Я не могу, я не вынесу этого. Я не хочу больше спорить с тобой, я хочу, чтобы перестало жечь так больно в груди. — Самонадеянная эгоистка, ты не думаешь о других, только о себе! — вскрикивает с каким-то странным, не присущим ему бессилием. Я пытаюсь перестать смотреть на него, такого притягивающего даже сейчас, когда он снова ругает меня, когда глядит этим своим невозможным взглядом, я люблю его, бессильно и безнадёжно именно таким. Всем сердцем, всей душой, я умираю рядом с ним в третий раз. — Ты воспользовалась и исчезла, ты хоть представляешь, что я чувствовал? Да ты даже не догадываешься, что другие могут чувствовать! Но твои речи про королей... Разве я не король?! — взвывает, всплескивая руками, и вдруг меняется в лице в следующий момент, за секунду приближается. Шепчет теперь едва слышно: — Пропади всё пропадом. И вдруг холод, пронизывающий мгновение назад до костей, сменяется жаром, пышущим невозможно, ничего больше нет вокруг, только его сильные руки, сжимающие меня, кажется, всю в объятиях, не в объятиях даже, он будто раздавить пытается, не целует — впивается, закрывает глаза, вдыхает судорожно, только он, только он остался во всем мире. Я таю от этого огня, которым он сжигает меня, покрывая поцелуями щёки, подбородок, шею. Отталкиваю его, чтобы вернуть его губы к своим, обвиваю шею руками и прижимаюсь сама, так сильно, как только могу, я хочу быть ещё ближе к нему, запускаю пальцы в волосы, на затылке, другой рукой касаюсь лица, отросшей, сплетённой в косицу бороды. Отстраняется, подводит меня, удерживая за предплечье, к постели, толкает легонько, я послушно опускаюсь, смотрю, как он скидывает мантию, снимает аккуратно корону, пристраивает на стол позади себя, расстёгивает камзол, отправляющийся тоже на пол, торопливо расправляется с тесьмой на вороте рубахи, скидывает и её. Гляжу жадно на его плечи, руки, мощную грудь, рельефный живот, дрожу снова, теперь всем телом, тянусь вперёд, к нему, он не даёт, сам опускается сверху, на ходу освобождаясь от оставшегося шмотья, не нужного, мешающего, снова целует, тёплыми пальцами касается живота, задирая мою рубашку, снимает её и сминает, откидывая в сторону. Прочь, всё прочь, я ещё не всё отдала тебе, забери, прошу, забери, иначе меня разорвёт изнутри. Но он медлит, мучает, изводит, заставляя сходить с ума, выгибаться и елозить под его телом, заставляя лишаться остатков разума, оставляя только лишь желание раствориться в нём до конца, чтобы ничего не осталось. И мне приходится просить, только тогда он даёт мне то, что так нужно, двигается осторожно, нависая надо мной, целует, отрывается, быстро и шумно дыша, я обратно притягиваю: я хочу всё и сразу. И мы сливаемся в единое целое, разделяя дыхание на двоих, разделяя биение в груди — моей, его, нет больше разницы, мы летим, летим вместе над целым миром, летим выше неба, оставляя весь свет далеко внизу, позади, сливая и голоса в унисон. Проходит ещё одна вечность, перед тем, как он, отдышавшись, усаживается на постели, не давая лежать рядом, прижавшись. Хочется замычать обиженно, но я не дам ему лишнего повода увидеть во мне дуру, которой он и без того меня считает. Усаживается на краю кровати, поворачивается ко мне и смотрит пристально. Я в ответ гляжу с таким же вызовом. Его лицо кажется мне усталым, измученным. В глазах непонятная суровая решимость и обреченная печаль. Он заговаривает, поднимаясь на ноги, сначала отводит всё-таки взгляд, а в следующую секунду цепляется им за меня намертво, просверливая насквозь: — Слушай меня внимательно, я скажу один раз и повторять не буду, — голос такой же суровый, но без обычных холодных ноток. — Ты можешь снова бежать, можешь скрываться на краю света, сколько угодно. Но никто и нигде не полюбит тебя так, как люблю я. Никогда. В синих глазах вспыхивает огонёк, опасный, жгучий, такой же, какой вспыхивает в моей груди, на щеках, растекается по венам. Не было это никакой магией, ни тогда, ни сейчас. Он просто такой же ненормальный, как я. Поднимаюсь следом, медленно, осторожно подхожу, не отрывая взгляда. Кладу ладонь на его тёплую грудь, пальцами другой руки веду по лицу, от лба, на котором небольшой старый шрам чуть выделяется в свете луны из окна и моём собственном. Я слежу за своими пальцами, подушечками пробегаю по виску, на щеку, по скуле спускаюсь к бороде. Как он может быть так красив с такими чертами... Заглядываю снова в глаза, чуть лукаво. Качаю головой и тихонько шепчу: — Не могу. Я не могу снова сбежать. Я нигде не смогу найти никого, кого полюблю так, как тебя, — отвечаю признанием на признание. Он прижимает свой лоб к моему с облегчением, я прикрываю глаза, когда обнимает руками за талию. Улыбаюсь: нашлись друг другу на свои деревянные головы. Стоим так, глупо, нелепо, невозможно, но единственно верно, единственно правильно. Он улыбается тоже, а затем говорит то, что вдруг осеняет меня, помогая понять, что только теперь мой собственный поход окончен, что теперь я действительно вернула себе утрату: — Тогда поедем домой.