Выше неба

Перед тем, как я собираюсь уже остановиться, чтобы пообедать, за спиной вновь раздаётся какой-то шелест. Я перехватываю посох поудобнее, надеясь, что это снова Гэндальф и в этот раз я точно поколочу его своей палкой, но перед нами с козликом появляется рыжеволосая женщина. — Илида, — улыбается мягко. Я тоже улыбаюсь, я рада её видеть. — Патрульные доложили мне о тебе, я, конечно, кого угодно ожидала увидеть… Тауриэль приближается, заключает меня на мгновение в невесомых объятиях, я отвечаю. — Куда ты направляешься? — спрашивает с интересом. Я опускаю взгляд, бормочу, что мне нужно в Дейл, выдумываю какие-то дела. Но она не расспрашивает подробнее, только проводить предлагает. — Недалеко, правда, до конца леса, наверное, смогу с тобой дойти, сегодня я в карауле... — извиняется. — Но хоть так! Как же я рада тебя увидеть! Мы идём вперёд, а она рассказывает, как недавно, в последнюю встречу с Кили, они как раз меня вспоминали, гадали, где я теперь. Смущается, упоминая гнома, я снова улыбаюсь: как здорово, что так у них складывается — помнится, я переживала за это. Молчание теперь нарушаю я, рассказываю ей о своих путешествиях, о том, как мне понравилось море, а она отвечает, что не видела его. И не хочет, говорит, я удивляюсь, но не спрашиваю, видя, как мрачнеет её лицо. Перевожу тему, рассказываю о людях, которых встречала на пути, болтаю просто, чтобы не было тишины, чтобы не думать о чём-то ещё, чтобы не говорить чего-то ещё. А когда лес редеет — мы почти на окраине уже, она останавливается. — Там в Дейле есть хороший трактир. Плату хозяева берут небольшую, кормят хорошо. Трактир чистый, и... — она заминается на секунду, а я вдруг замечаю, как краснеют острые концы её ушей, — и постели удобные. Он почти на входе в город, мимо не пройдёшь. — Спасибо, — отзываюсь, усмехаясь про себя. За триста лет, говорила, а смущается как девочка. Она снова обнимает меня на прощание, разворачивается, скрывается, быстро и невесомо шагая, за деверьями, а я выбираюсь из леса прочь. Устраиваю передышку себе и Гэнду, быстрый обед. Потом взбираюсь верхом и еду вперёд, уговаривая козлика шевелиться быстрее. Теперь, когда я так близко, сложно держать себя в руках, я хочу быстрее оказаться там, в Дейле. Дальше не пойду, я смогу с собой справиться. Припекающее солнце скрывается за тучами, и сначала я радуюсь этому: теперь не так жарко. Однако солнце не выглядывает из-за них больше ни сегодня, ни на следующее утро, а когда я вновь взбираюсь после завтрака на козла, с неба падают первые тяжёлые капли. Ни мне, ни Гэнду это не нравится, но прятаться от дождя всё равно негде, да и мы уже слишком близко к цели, поэтому приходится двигаться вперёд под ливнем. Ему тяжело так нестись: мокро, землю быстро размывает в кашу, мне приходится спешиться и топать рядом. Пытаюсь спрятаться под большим капюшоном, но он тоже намок уже, впереди льёт стеной, и едва-едва виднеется справа озеро, вдоль которого мы шлёпаем теперь по грязи. Очертаниями выплывают руины Эсгарота, его не стали восстанавливать, так и оставили забытым. Вокруг всё сереет, не хуже, чем в Лихолесье, каким оно было тогда. Холодный порывистый ветер взметает свисающие пряди моих волос, они липнут к лицу, я раздражённо убираю их замёрзшими пальцами. С виноватым видом гляжу на недовольно блеющего Гэнда, он тоже мокрый насквозь. И в голове почти такая же каша теперь, как под ногами. Куда я иду, зачем я вообще поддалась дурацкому порыву. Посмотреть, да куда тут смотреть. Но дойти теперь надо, хотя бы, чтобы просушиться и переночевать — не под дождём же на ночлег оставаться. В город мы почти заползаем, мокрые, уставшие, дождь так и не перестал, а теперь ещё и стемнело, по огням угадывать пришлось, куда топать. И в самом деле, пройдя немного вперёд по пустой широкой улице, я вижу трактир. Над входом болтается на ветру вывеска, чуть дальше проход в конюшни — сначала туда. Мальчишке-конюху сую пару монет, оставляю Гэнда на его попечение. Из других здесь только парочка лошадей. Сама ухожу отсюда же обратно, ко входу. Внутри вытираю лицо рукавом кафтана, натягивая его на запястье из-под плаща. Подхожу к стойке — за ней мужчина. Глядит скучающе, я уже слишком привыкла к излишнему вниманию из-за своего роста. В людских селениях замечают обычно с удивлением, но тут будто и не замечает ни он, ни пара выпивох, что расселись за столами. Достаю небольшой кошель из мешка, говорю хозяину заведения, что мне нужна комната дня на три. Да, трёх дней мне хватит вполне, чтобы побродить по городу и поглазеть. Он берёт с меня несколько монет, показывает на лестницу, говорит, что комнаты для гномов по правую сторону, даёт ключ, объясняет, как найти выделенную мне. Вежливо интересуется, спущусь ли я ужинать, или, может быть, велеть, чтобы ужин принесли наверх. Я решаю, что поем в комнате, поднимаюсь, заваливаюсь и быстро избавляюсь от мокрых вещей. Запасная рубаха из мешка оказывается сухой, надеваю её, следом слышу стук в дверь. Девушка заносит поднос, уставленный тарелками, спрашивает, принести ли вина, я отказываюсь. Она уходит, я принимаюсь отжимать волосы полотенцем, что нашла аккуратно сложенным на спинке кровати, потом усаживаюсь есть. Закончив, забираюсь в удобную постель с большим удовольствием: спать под открытым небом, конечно, здорово. Но кровать всё же удобнее. Надеюсь, Гэнду тоже сейчас хорошо. Заворачиваюсь в одеяло, пристроив голову на мягкую подушку, и засыпаю сразу же. Наутро, проснувшись, гляжу первым делом в окно — там пасмурно, небо затянуто по-прежнему, но дождя вроде бы нет. Одеваюсь — вещи подсохли за ночь, спускаюсь вниз, заперев дверь, мешок и посох оставляю в комнате: ни к чему разгуливать с ними, только внимание привлекать. Захожу проведать козлика, тот не обращает на меня никакого внимания: слишком занят огромной кормушкой. Закатываю глаза, обозвав его вслух обжорой, возвращаюсь в трактир, чтобы быстро позавтракать. Потом ухожу, пока снова не начался дождь. Бреду по улицам, вперёд; без заслоняющей взор стены дождя, при дневном свете я вижу её сразу. Гору. И чем дальше я захожу, невольно ускоряя шаг, проходя мимо жилых домов по мощёным дорогам, тем больше я вижу. Врата в Эребор, открытые теперь. За ними полумрак горы, он словно зовёт, манит невозможно. И так сложно бороться с желанием иди ещё дальше, туда, к этим вратам, по обе стороны от которых высятся огромные каменные изваяния. Зайти внутрь, медленно пройти по огромному залу, свернуть в коридор, подняться по лестницам, выбраться на галереи и поглядеть сверху. Так тяжело запретить теперь моей вечной спутнице-тоске завывать в моей голове от нашей общей боли. Я отворачиваюсь, медленно, тяжело, успокаиваю её — нас там не ждут. Сердце стучит быстро-быстро. Нельзя, я обещала себе, я заявилась сюда только посмотреть. Только на гору. Закусываю губу до боли, заставляю себя идти обратно, каждый шаг вымучиваю, внутри всё вопит о том, как хочется идти, бежать, лететь туда, но никак не возвращаться в трактир. Я пересиливаю, бреду, медленно, разглядывая дома, пытаюсь отвлечься. Сворачиваю по улицам, выхожу в центр города, далеко забираюсь. Закинув голову, рассматриваю невидящим взглядом высокий шпиль ратуши. Можно подумать, он очень мне интересен. Только когда начинает темнеть, понимаю, что весь день так и таскалась по городу. И снова начинается дождь, сначала мелкий. Кое-как нахожу дорогу обратно к трактиру, капать начинает сильнее. Вваливаюсь, уставшая, пустая. Голодная, я очень хочу есть. Тяжело бухаюсь за стол, пробегающую мимо девушку прошу принести ужин. Ем, не глядя, не обращая внимания на вкус, народу вокруг больше, чем вчера вечером. Они все разговаривают, кто-то в углу песню нетрезво затягивает. От нечего делать, чтобы занять голову чем-то другим, я прислушиваюсь осторожно к болтовне девушки-разносчицы с посетителями: парой женщин и мужчиной. — Да-да, послезавтра свадьба, — кивает девушка, подливая в кружку мужчины. — Если дожди закончатся, шествие будет. — Я слышала, — говорит одна из женщин за столом, — Сигрид велела пир готовить чуть ли не на весь город, большую пирушку хочет устроить, хотя женишок её вроде бы против был. — Так он же из простых, вроде бы, — отвечает ей её соседка, — вот и стесняется. А пир, да, по всему Дейлу слухи ходят. Торт, говорят, будет такой, чтоб даже гномы объелись! — Гномы? — удивлённо вскидывая брови, вклинивается мужчина. — Им-то чего тут делать? — Ну как же, — женщина закатывает глаза. — Ты сам-то подумай — правительница Дейла, дочка Барда, который дракона убил! Замуж выходит и не позовёт гномьего короля? Как бишь его... Забыла, да не важно, но я точно слышала, что будут гномы, и король, и королевичи молодые, и ещё парочка высокопоставленных. Я отталкиваю от себя кружку так резко, что она чуть не улетает с другого края стола. Оглядываюсь — не заметил ли кто. Нет, никто не обращает внимания на одиноко ужинающую девицу. Кружку двигаю, оставляю в центре, сама как в тумане почти бегу, сдерживаюсь, чтоб не бежать меж столов к лестнице, вверх, закатываюсь в комнату, пытаюсь перевести дыхание. Я помню эту девушку, о которой они говорили, помню, как видела её внизу, стоя на стене, которую возвели на месте ворот перед битвой. Но почти не соображаю, не понимаю, в голове только проносятся снова и снова слова незнакомой женщины: "но я точно слышала, что будут гномы, и король..." Мечусь по комнате, не зная, что делать, я должна уехать, должна прямо сейчас убежать так далеко, чтобы даже не думать больше о возвращении, должна уйти как можно дальше к моменту, когда он окажется в городе. Но за окном дождь только сильнее становится, как и другое моё желание, оно растёт в груди, заполняя полностью, разрывая изнутри, мечется вместе со мной. Я хочу увидеть его. Не сдалась мне гора, я направлялась сюда с надеждой именно на такое вот дурацкое совпадение, дура, я действительно дура. Как, почему я не поняла этого сразу, почему не остановилась, когда была возможность, почему, почему... Я не должна, не могу позволить себе этого, мне и так слишком больно, если увижу — только хуже станет, я поддалась один раз, я помню, я знаю. И не могу сопротивляться, это желание слишком велико, оно дурманит, затуманивает трезвый рассудок. Засыпаю, продолжая метаться, думаю, что нужно уехать утром и следом — что останусь, но нет, нужно уходить, нельзя этого делать. Но я же смогла сдержаться при виде горы, я же смогла отвернуться. Значит, смогу и теперь, я погляжу так, чтобы меня никто не заметил, одним глазком взгляну. И уйду. Сразу же, далеко, навсегда. Больше не выхожу из трактира, только в конюшни, потрепать по загривку Гэнда, проверить, что с ним всё хорошо. Извини, я не могу прогуляться с тобой. Я не знаю, когда они явятся в город, а наткнуться случайно будет хуже... Хуже, чем что угодно. Ты не ругай меня в своей козлиной голове, дружок, мы дождёмся свадьбы Сигрид и сразу уедем, я обещаю тебе. А сама продолжаю метаться, только дождь, льющий без остановки весь день, помогает не сорваться с места в секунду. Меряю комнату шагами, от двери к столу, от него к постели, к окну, обратно, останавливаюсь, опираясь на стул, опускаю голову, задираю, гляжу в потолок. Да что же это такое, сколько же можно мучиться, я забивала себе голову каждый день чем угодно, я так старалась забыть и всё равно теперь тут торчу, чтобы украсть бесполезное мгновение, наградить себя одним дозволенным взглядом, из-за которого ещё десять лет потом буду мучиться, пока не изведу себя до смерти. Ненормальная, ненормальная! Ты ведь сразу всё знала, как могла позволить себе это чувство. Я почти не сплю в эту ночь, не могу, продолжаю метаться — теперь по постели, мне трудно дышать. За что же, за что, чем же я заслужила всё это? Наутро спускаюсь, слушаю, как сплетничает девушка, что принесла мне завтрак, с хозяином трактира, узнаю, что в обед шествие всё-таки будет, от ратуши, говорит, пойдут. И больше кусок в горло не лезет, я заказываю у неё бадейку, чтобы помыться, перед тем, как возвращаюсь в комнату. Моюсь, когда она приносит, вода тёплая, а лучше бы ледяная была, может, я бы пришла в себя. Но не могу, я слишком давно сошла с ума, никакая вода тут не поможет. Жду, пока подсохнут волосы, снова брожу по комнате, всё ещё не уверенная, стоит ли мне идти туда. Но иду, одеваюсь и выхожу, заперев дверь, спускаюсь, выбираюсь на улицу, здесь всюду лужи: ночью снова был дождь — но сейчас туч на небе куда меньше, то и дело солнце выглядывает. В конюшни заглядываю, там несколько лошадей, Гэнд дремлет среди них. На ватных ногах я вновь бреду по улицам, гляжу на гору, в висках стучит. Я ненавижу себя за свою слабость, но иду всё равно, не в силах бороться с собственной дуростью. До площади не дохожу, останавливаюсь в арке между высокими домами, здесь темно и никого нет, только какой-то выпивоха в обносках, пахнущих алкоголем и рвотой, сидит, прислонившись к стене. Выглядываю осторожно из-под капюшона на широкую улицу, она начинается здесь, дальше площадь. В другую сторону вдоль домов уже толпится народ, переговариваются громко, радостно, у всех праздник. Толпа собирается и на площади: всем хочется поглазеть. Оно и хорошо, в такой толпе страждущих попялиться на высокородных особ я чувствую себя не такой идиоткой. Поправляю капюшон, съехавший на глаза, снова выглядываю за угол, на площадь. Там гул толпы усиливается, слышатся радостные крики. Первыми на лошадях едут стражники, вновь выглянувшее солнце отражается от начищенных доспехов. Одна пара, другая, следом та девушка, Сигрид. Она красива, горделиво восседает на белоснежной лошадке, ноги свешивает по одну сторону. Пышное белое платье оттеняет её смуглую кожу, она приветственно помахивает людям, медленно продвигаясь вперёд. Рядом с ней жених, теперь муж. Статный молодой мужчина на черном коне, в соответствующем наряде, расшитом блестящими нитями. Следом ещё одна пара стражников, ещё несколько людей верхом. Я рассматриваю их всех по очереди, а когда первые выезжают с площади на улицу, вижу его. За ним, чуть отставая, племянники, разодетые, улыбающиеся. А он не улыбается. Он как и всегда, серьёзен, сосредоточен, крепкие руки удерживают поводья, глаза то и дело оглядывают толпу. Он не так красив, как жених Сигрид, его черты грубые, слишком мужские. Но оттого ещё более привлекательные. С плеч на спину ниспадает длинная мантия, синий камзол расшит золотом. Голову венчает корона, а тёмных с проседью кос теперь больше — оплетают курчавые волосы. Почти хвост. Я улыбаюсь, глядя на него, то, что металось в груди, успокаивается вдруг. Он такой же, как и всегда, мой король. Прекрасный, угрюмый, совсем рядом, и отчего-то мне хватает этого. Нет того же желания, как при виде врат в Эребор, рвануться вперёд, вышибая из себя дух, нестись, сломя голову. Нет, я чувствую радость оттого, что вижу его так близко, оттого, что кажется, будто он вполне доволен своей жизнью. Угрюмость не в счёт, ведь он всегда такой. Весь его вид — величественный, чуть надменный, заставляет меня прийти в себя, вспомнить, ради чего всё было. Ради того, чтобы у него были эти моменты — ведь он живой, здоровый, он король. И затихает теперь даже моя тоска, я знаю, что ненадолго, но сейчас не могу сдерживать своё счастье. Я отчаянно желала для него жизни, я сама бросилась в объятия смерти ради исполнения своего желания. И оно исполнилось. Разве же могу я желать теперь большего. Дышать становится вдруг так легко, я вдыхаю ветер, резким порывом доносящийся до моего лица, чувствую, как он сбивает капюшон с головы, касается легонько волос, заставляя пряди взметнуться. И сердце вдруг ухает в пятки, когда я замечаю яркий свет, которым искрятся теперь волосы, хватаю капюшон задрожавшими пальцами, судорожно вздохнув, отвожу взгляд от Торина, прячусь за углом, натягивая капюшон ниже, как можно ниже, чтобы только камни под ногами видеть. Волосы собираю кое-как, прядками пихаю назад, за шиворот, спрятать. Выпивоха у стены смотрит ошалело, ничего, он решит после, что это оттого, что перебрал. А я бегу уже, бегу прочь, нужно прочь из города, только взять вещи. Девушка в трактире, мимо которой я проскакиваю с диким лицом, спрашивает в спину, где я изволю ужинать. Машу неопределённо рукой в сторону комнат — там, тут, мне всё равно, я и задерживаться не собираюсь здесь ни минуты, но объяснять этого не собираюсь. Лишь оказавшись в комнате, понимаю, что никак мне не убежать, это здесь улицы мощеные, а там, за пределами Дейла, сейчас дороги размыты в кашу, и стемнеет скоро уже, я же не могу оставить Гэнда здесь, а туда его как, по темноте, мы оба ноги переломаем... Запираюсь изнутри, для себя самой, чтобы не ломануться всё-таки. Мне показалось, он не успел заметить, не мог успеть. Мне лишь показался его взгляд. Я прислоняюсь спиной к стене, поднимаю взгляд кверху, в потолок, сползаю вниз обессиленно. Да какая же разница, даже если заметил, даже если вспомнил, он не такой идиот, как я. Подумаешь, в Дейл явилась, кому какое дело... Мне дело, мне огромное дело, я не могу так больше! Стукаю от бессилия кулаком по полу, губы кусаю. Мазохистка, безмозглая курица. Нравится мучиться, полезла же, надо было уезжать ещё как услышала, надо было вообще не приближаться к этому месту, какого я попёрлась сюда! Бродила бы по своим деревням, лечила бы геморрои. И буду бродить, в наказание себе всю жизнь одни задницы человеческие и буду лечить. Так-то, нечего было выделываться. Поворачиваюсь, притягиваю колени к подбородку, обхватив их руками, голову прислоняю к стене, перед глазами плывёт. Да ни разу я не позволила себе разреветься с тех пор, как ушла, и теперь не стану. Сама, я сама во всём этом виновата, никто другой. Плевать на кашу, утром заберу Гэнда и уйду так далеко, как только смогу, на край света. Утра бы дождаться... Сижу так, не двигаясь, пытаясь протолкнуть ком, вставший в горле, ничего не выходит, и руки дрожат, сцепляю пальцы сильнее — они белеют, болят. Вот так и живи, дура, так и мучайся за свои слабости. Сжав челюсти и сцепив пальцы, задерживая дыхание до предела, чтобы не плакать, как ребёнок, у которого конфету отобрали. От бессилия, оттого, как хочется оказаться рядом с ним... Оттого, как противна я сама себе становлюсь из-за этого. За окном темнеет, я жду, я всё равно не смогу заснуть. Жду утра, продолжая сидеть на полу, ноги затекают, но мне плевать. Когда-нибудь ведь это пройдёт, когда-то перестанет так сдавливать в груди. Я дождусь, наверное. Прикрываю глаза, открываю снова, резко распахиваю как могу широко, чтобы не появлялось перед ними его лицо. Они закрываются сами собой вновь, я слишком устала. Не замечаю, как начинаю дремать, понимаю это, только когда вздрагиваю от громкого, настойчивого стука в дверь. Поворачиваюсь к ней испуганно, кто? И тут же ругаю сама себя за лишнюю нервозность: наверняка поздний ужин принесли.