Часть 1
5 апреля 2016 г., 10:41
Интересно, что обиднее: быть гомиком и терпеть побои от своих мучителей или быть мучителем и частенько ловить подсрачники от гомика?
Наверное, все же второе. Травить всяких членососов - обязанность каждого уважающего себя парня. Толкнуть, с лестницы пихнуть, в нос кулак пустить, в самом деле.
Просто чисто по-мужски попробовать исправить ситуацию. А то мало ли, может, у этого щуплика с прилизанными волосами и красивыми глазками что-то в мозгу глюкануло, раз он в трусы девчонкам лезть не хочет, а к своему соседу по парте - с удовольствием. А тут он по шапке схлопотал пару раз и - оп! - девки нравятся опять.
А вот когда членосос тебе по куполу надавал - вот это вообще не дело. Как это?
Разве они способны дать сдачи? Они вообще кулак сжимать умеют? А то, что при первом ударе хныкать не начинают, - нормально?
Нормально. И кулак сжимать всякие членососы умеют. И крепко бить в рыло всяким зазнавшимся уродам - тоже.
Мои одноклассники, например, в этом убедились. Сначала, конечно, не верили, но разбитая в кровавую кашу рожа сумела убедить и заядлых скептиков.
- Этот пидр не в духе, - косой взгляд в мою сторону, сдавленное бормотание.
И непонятно, что сильнее: страх или слабо прикрытая ненависть, сочащаяся в голосе. Потому что глаза все упорно отводят, стоит мне поднять на кого-то взгляд.
Первое время было обидно. Спустя полгода досада притупилась, оставив только легкое раздражение на трусов.
- Подвинься, - небрежный толчок в бок, задиристый тон.
Не нужно быть гением, чтобы понять, что это очередная провокация. Раз в неделю Данилу, крикливому долговязому парню, подмывало вывести меня из себя, чтобы на следующий день гордо светить фонарем под глазом.
Серьезно, иногда мне даже казалось, что все эти фингалы от меня действуют на парня умиротворяюще. Вот он получил свою порцию звездюлей - и оставшиеся дни ходит загадочный, чтобы потом, как глаз откроется, снова за свежей порцией прийти.
Я не сдвинулся в сторону. Данил смерил меня презрительным взглядом, грозно сдув с глаз мешающиеся волосы.
Странно все это. Данил больше на гомика, чем я, похож. Ухоженные волосы, гладкая кожа, длинные ресницы и приятная улыбка. Тело у него подтянутое, и одевается он классно. Да и в общении парень он приятный: отзывчивый и находчивый.
Я был больше него. Может, не выше, но точно шире в плечах. Данил заметно уступал мне в мускулатуре. Я ему - в хорошенькой мордашке. И всем этим стильным вещам я предпочитал старые спортивные толстовки и пыльные кроссовки. Да и в компаниях я никогда заводилой не был.
Короче говоря, если кто и был охотником на гомиков, так это я - недалекая гора мышц, у которой вечно чесались кулаки и были тупые шуточки.
Как так получилось, что местным педиком оказался я, а не тот же Данил, - не знаю.
- Ты что оглох, гондон? - интересуется парень обманчиво дружелюбно.
Едва удерживаюсь от того, чтобы не закатить глаза.
Гондон - классика жанра. Данил просто остроумный очень и с рифмой у него хорошо. Литературу сдавать собирается. А у меня имя как раз подходящее - Антон.
Антон-гондон. Так и прилипло, не считая "голубых" обзывалок - там хоть было где фантазии размахнуться.
- Проблемы? - повернувшись, выгибаю бровь выразительно, смотря на Данила.
Глаза у парня острые и пронзительные. Смотреть в них неприятно, но отвести взгляд первым - значит признать свое поражение.
- Проблемы, - заявляет одноклассник громче и нахальнее, привлекая внимание остальных. - Жирный ты, Киндеров, не боишься, что мальчики на тебя смотреть перестанут?
Бровь у Данила выгибается выразительней, чем у меня. Глаза насмешливые, лицо готово засиять от торжества, потому что ответить мне нечего.
Мне всегда было сложно унизить собеседника в ответ красноречивым замудренным оскорблением. Легче было двинуть в морду и дать почувствовать, как хрустит нос под моим кулаком.
Я был слегка... проблемным. А вот Данил был настоящей задницей. И как мы раньше дружили?
Впрочем, нормально дружили. Как все пацаны. А потом Данил спалил, как я обжимаюсь с другим парнем. И все.
Дружить, как нормальные пацаны, мы перестали. Потому что понятие "нормальный пацан" перестало применяться ко мне.
- Оставь ты этого больного, пошли, - хлопок по плечу Данила, пренебрежительный голос и короткие колючие взгляды, направленные в мою сторону.
Почти равнодушно наблюдаю за тем, как Данил, недовольно поджав губы, отворачивается и уходит вместе с остальными пацанами.
Удивительно, как быстро могут отвернуться от тебя все, с кем, как ты считал, у тебя крепкие связи.
Удивительно, как быстро можно стать безразличным к этому.
Не то чтобы я до конца смирился с их предательством: пришлось торопливо нарастить защитную корку, чтобы оскорбления и открытые насмешки людей, с которыми я долгие годы общался, не ранили.
А выбивать из этих придурков дурь и лишние зубы стало привычным делом. Не особо приятная процедура, но необходимая.
Угрюмо хмыкнув себе под нос, отворачиваюсь. Поправив лямку рюкзака на плече, поднимаю глаза, случайно перехватывая взгляды девчонок, которые, смутившись, тут же отвели глаза кто куда.
Девчонки относились ко мне терпимее. Некоторые даже заступались, с яростью вступая в разговорные войны, когда кто-то из пацанов особенно бесил их своими плоскими замечаниями о моей ориентации (из-за которой, к слову, разлетелось множество поражающих своим идиотством слухов, спросить напрямую о которых меня никто никогда не решался).
В целом ко мне относились настороженно. Кто меня не оскорблял, тот просто не разговаривал, предпочитая избегать пересекаться со мной и отворачиваться каждый раз, когда я к ним обращался.
Конечно, вступать в клуб "дружки голубка" никому особо не хотелось. Учитывая, что вездесущий острый на язык Данил готов был поддеть любого, понять их было можно, но осадок все равно оставался.
Впрочем, я и сам особо не лез ни к кому. Разве что иногда к тем нескольким одноклассницам, которые на все замечания Данила фыркали и сами заставляли его сконфуженно замолчать.
А потом за школой я снова молча выбивал из него душу, потому что обижать девчонок было незачем, а я хоть и пидр, но мстительный.
***
Синяк на лице неприятно саднил. Несколько царапин на щеке жгло, раздраженная кожа чесалась. Будто не с восемнадцатилетним парнем дрался, а с девчонкой поцапался. "Тебе же нравится, когда тебя царапают, а? Только попробуй подрочить на меня ночью, гомик!" Поморщившись, хмуро сплевываю розовую от крови слюну в раковину. Открыв рот, осторожно исследую пальцем зубы, проверяя их на сохранность. Два шатаются, но не страшно. Вздох. Пустив мощную струю холодной воды, мою грязные руки со сбитыми в кровь костяшками. Наклонившись, набираю в рот воды, от которой тут же начинает сводить зубы, и, прополоскав, сплевываю. Игнорируя свежую боль, плещу в лицо ставшей ледяной водой, брызги от которой оставили маленькие темные пятнышки на толстовке. Закрутив рычажки, опираюсь руками о раковину, тупо глядя, как вода уходит в слив. С носа капало, несколько намокших прядей волос висели сосульками. Ресницы слиплись. Было тихо. Я слышал приглушенный голос учительницы из ближайшего кабинета, но слов разобрать не смог. Вздохнув еще раз, на этот раз едва слышно, утираю нос от воды и выпрямляюсь. Подхватив пыльный истоптанный рюкзак, который валялся тут же, на плитке возле раковины, замечаю, что из него торчит бумажка. Вынув оторванный откуда-то листок, мельком гляжу на содержимое, обведенное много раз розовой гелевой ручкой: киндер сюрприз с педиком внутри. Очередное послание. Скомкав бумажку, раздраженно швыряю ее в сторону. Как обычно, ничего нового. Толкнув дверь из туалета, выхожу в пустой коридор. Урок должен был кончиться только через пятнадцать минут. Я особо не знал, куда податься, опасаясь натолкнуться на кого-нибудь из учителей, которым моя раскрашенная фингалами и синяками морда упорно не нравилась. Снова протирать штаны в кабинете директора и выслушивать усталые и строгие выговоры о том, что при таком раскладе меня может ждать исключение, не хотелось. А говорить о том, что это была лишь самооборона, я устал. Тем более, это было не правдой. Ну, может, отчасти. Нападать на меня первыми пацаны боялись, но рот себе заткнуть не могли. У меня все было с точностью до наоборот: язвительно ответить я не мог, а вот умело начистить рожу - пожалуйста. На этот раз под раздачу попал Гриша. Если Данил бесил меня осознанно, зная, когда следует кинуть словечко покрепче, а когда можно и промолчать, то у Гриши тормозов не было. Не чувствовал он этой тонкой грани, когда следует заткнуться, поэтому попадало ему всегда в двойном размере. Шмыгнув носом, я снова поморщился, когда лицо заболело и, осторожно передвигаясь по коридорам, спустился вниз, на первый этаж. И тут же пожалел, что не остался грустить в туалете. Там хоть и воняло, но было тихо. А еще там не было классной руководительницы с крайне неодобрительным лицом.***
Стрелки настенных часов мерно тикают. В толстовке мне почти жарко, лицо побаливает. В пустом кабинете тихо и душно. Уроки кончились минут десять назад. Вместо того, чтобы думать о потраченном времени, которое я впустую провел здесь, приходится бездумно отсчитывать секунды, следя за стрелками на часах. Удивительно, но научиться абстрагироваться при этом занятии у меня получилось всего через несколько месяцев. От наблюдения меня отрывает появление классной. Моргнув, только сейчас обнаруживаю, как сильно пересохли глаза. Чесаться они начинают примерно сразу же. Тихо войдя в кабинет, Наталья Васильевна оставляет дверь в кабинет открытой, проходит к учительскому столу. Сев за него, только тогда поднимает на меня взгляд. Глаза у нее жутко усталые. Учитывая, что я сижу за первой партой напротив учительского стола, удается рассмотреть даже лопнувшие капилляры. На какое-то время виснет тягучее молчание. Занавеска возле открытого окна пузырится, но сквозняка почти не чувствуется. Для марта выдалась на удивление жаркая погодка. - Ты опять подрался, - все-таки разрывает Наталья Васильевна тишину. Решая, что это очевидно, молчу. Женщина, не дождавшись какой-либо реакции, смотрит на меня пытливо несколько секунд. А затем сдается, шумно вздохнув и подперев щеку рукой. - Не смогла Гришу выловить, - жалуется она. - Убежал уже, засранец. Чего опять не поделили? Слегка странно осознавать, что нет в голосе больше всепоглощающего напряжения и обеспокоенности, как почти полгода назад. Наверное, видеть разбитые морды привыкаешь так же быстро, как набивать их самому. И получать в ответ. В первый раз, когда я сидел тут с разбитой губой и фонарем под глазом, в кабинете помимо Натальи Васильевны, которая жутко нервничала, был еще учитель физкультуры, на уроке которого я подрался, и школьный психолог. А за соседнем столом тогда сидел насупившийся Данил, обиженно и гордо шмыгающий кровоточащим носом. Воспитательную беседу нам тогда устроили такую, будто мы были мелкими нашкодившими шестиклашками, а не выпускниками. Тем не менее, смешно никому не было. Кажется, нам угрожали, что напишут плохую характеристику. Грозили чем-то еще. Я тогда не особо слушал. Единственное, что меня тогда заботило, был мой урчащий от голода живот. Смешно, учитывая, как жутко я переживал несколько первых недель после того, как надо мной стали смеяться. Наверное, эта вспышка пофигизма была чем-то вроде защитной реакции. А может, и нет. Честно признаться, я в этом не очень разбирался. - Рожа у него противная, - пожав плечами, пытаюсь неуклюже отшутиться. Посмотрев на меня, Наталья Васильевна только неодобрительно качает головой. Помолчав, говорит: - Мы же уже обсуждали это сотни раз. Правда. Вообще-то я не сомневался, что уже порядком задолбал бедную учительницу, у которой и без меня наверняка работы было невпроворот. Но я и так научился мастерски избегать учителей и не драться на территории школы. Наверняка Наталья Васильевна это понимала. Она тоже научилась молча поджимать губы, замечая на мне или на ком-нибудь еще новый синяк. Но до сих пор искренне недоумевала, почему у меня так резко испортились отношения почти со всеми одноклассниками. Не мог же я ей признаться, что целоваться с парнем в школьной раздевалке было не лучшей моей идеей. - Извините, - растягиваю губы в слабой виноватой улыбке. Женщина смягчается. Как-то раз, находясь в совсем уж в расстроенных чувствах, она сказала, что я совсем перестал улыбаться. - Ладно, - вздыхает она снова и придает своему лицу строгое выражение. - Чтобы в последний раз.***
- Эй ты, всем в жопу даешь? А мне дашь? Застыв, разворачиваюсь. Совершенно самоуверенное лицо, вызывающий взгляд и выпяченная вперед тощая грудь. Впечатляющая наивность и очевидное отсутствие опыта избиения. Петух. Не просто петух, а петух-идиот из девятого класса. Почему идиот? Потому что вздумал рыпаться на старшака в одиночестве за углом школы, где никого не было в радиусе десяти метров. Поправочка: старшак был сильным и особой дипломатичностью не обладал, предпочитая затыкать рот выбитыми зубами и кровью. Нет, вообще-то я мирный. Иногда. Когда настроение хорошее. А хорошим оно не было уже несколько месяцев кряду. В любом случае распетушившегося пацана я лично не знал, хотя частенько видел в стенах школы. Знал только, из какого он класса и что крутится с кем-то из моих одноклассников. От них, видимо, и услышал, кто я и что умею. Что ж, вот и случилось то, чего я так боялся. Хотя, конечно, удивительно, что слухи разлетелись только по нашему классу и долетели до остальных лишь сейчас, под конец учебного года. Впрочем, я уже не впадал в панику так сильно, как в начале. Да и мысль, что до окончания школы осталось всего каких-то несколько месяцев, согревала. По крайней мере, давала слабую надежду, что весь ад позади. Настроение этот самоуверенный тощий гаденыш, тем не менее, испортил. - Тебе обязательно дам, - ласково улыбаясь, киваю утвердительно, делая шаг в сторону все еще решительно настроенного пацана. - Только в бубен. Пацан то ли храбрится, то ли не верит, что я действительно могу надавать по шапке. Хмурясь, он сплевывает мне под ноги. Когда молча поднимаю взгляд от слюны на асфальте, которая чуть-чуть не попала на мои кроссовки, он хмыкает: - Ну попробуй, пидр. Ну а я что? Мне предложили, я попробовал. Все честно.***
Аккуратно прижимая руку к разбитому носу, мрачно шмыгаю. Громко хлопаю дверью, выходя со школы. Это ж надо было так попасться класснухе этого петуха. В окно заметила, как я его метелил, так на всю округу разоралась. На этот раз выговор от директора, которого тоже в покое не оставили в стороне, был серьезным. И взгляд Натальи Васильевны - очень тяжелым. Оказывается, своих мутузить (втихаря) можно, а вот трогать кого-нибудь из классов младше - нет. Да еще скелет этот ходячий как-то умудрился по морде мне пару раз съездить. Нос разбил, гад. Ругаясь сквозь зубы, мельком гляжу на свою замаранную в крови руку. Досадно сплевываю на ходу. Как бы одежду не закапать, мать опять ругаться будет. Больно уж кровь отстирывается плохо. Задрав голову, шмыгаю носом каждые пять секунд, не давая крови вылиться обратно. В школе мне дали ватку, чтобы заткнуть ноздрю, но ее я выкинул, как только оказался на улице. Терять мне вроде бы уже было нечего, но выглядеть глупо все еще не хотелось. Дело привычки, наверное. - Скотина, - шиплю себе под нос, вспоминая несчастное лицо девятиклассника, который при взрослых разве что реветь не стал. Урод хренов. Вечно себя все жертвами выставляют. Кстати о жертвах: краем уха я уловил вдруг чьи-то приглушенные всхлипы. Не особо интересуясь, кому они принадлежат, я все же мельком пробежался взглядом по округе. И установил источник шума, который как раз сидел на старой поломанной скамейке в нескольких метрах впереди. Это был тучный пацан с взъерошенной копной светлых волос. Щеки у него были ярко-красными, губы дрожали. Несмотря на похныкивания, вырывающиеся из его груди, пацан умудрялся заедать свое горе булкой, кроша себе сахарной пудрой на застегнутую ветровку. Раздраженно выдохнув, я прикоснулся к носу, проверяя, течет из него или нет. Размазав кровь между пальцами, невольно замедлил шаг возле хныкающего пацана. Вовсе остановившись возле него, я, сам не зная, зачем это сделал, угрюмо булькнул: - Ты-то чего ноешь? Пацан, встрепенувшись, поднял круглое лицо. Толстые мокрые от слез щеки, второй подбородок, губы с сахарной пудрой на них и совершенно несчастные голубые, почти прозрачные, глаза. Парня я знал. Он учился в той же школе, в классе седьмом или восьмом. Я иногда видел его в коридорах. Видимо, лицо мое говорило само за себя, потому что пацан меня не стал игнорировать, а, запинаясь, неохотно с застенчивым видом признался: - Меня в лужу толкнули, потому что я жирный. Я скептически уставился на недоеденную булку в пухлых пальцах. Перевел взгляд на его ноги. Штанины действительно были мокрыми. Кое-где, где ткань уже подсохла, застыла грязь. Промолчав, я только вздохнул и устало плюхнулся рядом. Откинувшись на спинку, доски которой под моим телом опасно прогнулись, я тупо уставился в небо. Оглянувшись на школу, вслух подумал: - Надо было им леща отвесить. - Нет, - притихнув, буркнул пацан. Я повернул голову в его сторону, почти удивленно глядя на светлую макушку. Заметив, с какой настороженностью и неуверенностью толстый смотрит на мои измазанные и сбитые в кровь руки, я быстро спрятал их в карманы. Хмыкнул: - Что "нет"? - Не люблю драться, - отвернувшись, пробормотал парень. - Ага, а слушать, что ты жирный - любишь, - со скепсисом фыркнул я. Мелкий стушевался. Молча доел булку. Больше вроде не всхлипывал, то ли стесняясь моего присутствия, то ли опасаясь его. Притихнул. В тишине мы посидели минут пять-десять. Рядом почти никто не ходил, а кто ходил - с подозрением косился на мою побитую угрюмую рожу, тут же отводя взгляд. Учитывая, что рядом сидящий пацан даже не пробовал поднимать на меня глаза, его компания была даже немного приятной. Он вдруг встал, отчего скамейка протяжно скрипнула, избавляясь от лишнего веса. Повернувшись, пацан поправил лямку рюкзака на плече и последний раз посмотрел на меня, стеснительно шмыгнув носом на прощание: - Ну, пока. - Пока, - машинально отозвался я, тупо глядя вслед уходящему семикласснику. Или восьмикласснику.***
Все-таки семиклассник. Не заметить пухлого было сложно даже в потоке учеников. Он как раз шел вместе со своими одноклассниками из седьмого "б". Класс я знал, потому что там был племянник нашей классной. Он что-то увлеченно тараторил пухлому, который сейчас улыбался и даже смеялся. В общем, он совершенно не был похож на себя в тот день, когда со слезами на глазах в одиночестве доедал булку на улице. Поймав мой взгляд, пацан узнал меня и неловко отвел глаза. Прошел мимо. Племянник Натальи Васильевны все еще не затыкался. - На кого пялишься, Киндеров? - послышался искренне заинтересованный ненавистный голос за спиной. - Жертву себе выбрал? На маленьких мальчиков потянуло? Развернувшись, убийственно поглядываю на иронично выгнувшего брови Данила. Как же мне хочется протянуть что-нибудь саркастично, захлебнуться своим ядом, известись желчным ехидством. Вот только слова - не моя стихия. Сказать мне нечего, кроме как коротко буркнуть "отвали, пока цел". - Язык проглотил, Ан-то-ша? - тянет Данил сахарным голосочком, и это только еще больше выводит меня из себя. Ненавижу тебя, мелькает яркая мысль в голове. Больше всех ненавижу.***
- Ненавижу! - резкий голос, полный обиды и обреченности. В следующую секунду нога пинает зеленую стеклянную бутылку из-под пива, скромно стоящую прямо на асфальте. Бутылка валится на бок со звонким стуком, катится в сторону. Стоя в стороне, молча наблюдаю за вспышкой ярости. Дав пацану, чьи волосы снова взъерошены, время перебеситься, спокойно спрашиваю: - Чего психуешь? Парень, вздрогнув, резко оборачивается. Пухлые ладони грозно сжаты в кулаки, губы поджаты, щеки трясутся от негодования. Прищурившись, гляжу на растерянность семиклассника, последний раз затягиваюсь сигаретой и бросаю ее под ноги, быстро втаптывая ее в асфальт. Привычка курить появилась недавно, но успешно прогрессировала. Выдохнув дым в сторону, я отлип от стены и наморщил лоб, небрежно подав голос: - Как тебя там?.. - Миша, - все еще не придя в себя, на автомате выдал пацан. Я пожал плечами, делая шаг навстречу. - Ну и кого ты так ненавидишь, Миша? Наблюдать, как парень резко смешался, сконфузившись, даже немного весело. Глаза его забегали по сторонам, словно он пытался понять, в какой момент его взяли с поличным. Поняв, что кроме шумного сопения я ничего не дождусь, наугад тыкаю: - Снова жирным обзывали? Ставили подножки? Что-то в лице Миши на секунду меняется, в светлых глазах снова мелькает обида. Этого хватает, чтобы понять - попал. Может, не в точку, но близко к этому. Сжав кулаки сильнее, покрасневший от смятения - унижения? - пацан, расхрабрившись, нахмурился еще сильнее и, выпятив мягкую мясистую грудь, прокричал: - Не твое дело! И, заставив меня удивленно вылупиться ему вслед, просто взял и убежал. Впрочем, запала и дыхания пухлому хватило всего лишь секунд на десять-пятнадцать, после чего он, заметно задыхаясь, согнулся пополам, пытаясь отдышаться. Пару раз он с опаской оглянулся в мою сторону. Я только хмыкнул, молча наблюдая за пацаном. Двигался он со скоростью улитки и при беге, так что я мог без проблем догнать его и, пнув в толстую задницу, ткнуть его заплаканным лицом в мартовскую грязь. Вот только у меня не было для этого причин. А делать подобное мне не хотелось никогда, даже когда была необходимость.
