Часть 1. Плач скрипки.
8 апреля 2016 г., 13:22
«…Я нынче была на могиле бедного моего отца и, помолившись за его душу, оставила на ней цветы. Вы ведь помните, как он любил розы?.. А отец был там, рядом со мной, я чувствовала это, право, чувствовала! А еще - о, я не кривлю душой! — я слышала плач скрипки, его скрипки. Однажды я уже слыхала его, и теперь мне вновь явилось эхо северной музыки…» Из письма Кристины Даае, адресованного Авелин Валериус. Датировано 11 декабря 1882 года.
Даже воздух здесь был совсем другой — свежий, исполненный ледяной прохлады и хранящий еще запах соленых брызг. А еще в нем отчетливо можно было различить легкий призрак ароматных трав, и рассыпчатого песка, и северного ветра, и… и чудилась в нем еще сладостная нотка, от которой сердце отчаянно забилось в груди, — словно бы запах канифоли и старых книг. Воспоминание о детских годах захлестнуло сознание Кристины, и она, едва сойдя на перрон, остановилась внезапно на несколько мгновений, с жадностью вдыхая этот воздух, пропитанный насквозь северными легендами и счастьем свободы. Как птица, расправляющая крылья, душа ее встрепенулась и замерла вновь в странном, каком-то цепенящем восторге. Дилижанс, как и обычно, был пуст. — В Перрос-Гирек, на кладбище. Как только дилижанс тронулся с места, Кристина со вздохом откинулась на спинку сиденья, почувствовав, как усталость подступает к ней с небывалой силой и овладевает медленно каждой клеточкой ее тела. Поездка была утомительной, она продрогла в поезде и пробудилась средь ночи от пронизывающего холода, после так и не сомкнув глаз до самого утра, вслушиваясь в зловещий стук колес в ночи и воображая себе всякие ужасы. А разум все осаждали мысли — не ее, чужие! — и воспоминания, столь живые, что дух захватывало, — и она плакала, плакала, отвернувшись к стене, плакала тихо и безудержно, самозабвенно, как малый ребенок, не пытаясь даже искать причины в слезах, а лишь отдаваясь им целиком и полностью. Теперь, после бессонной ночи, Кристина чувствовала себя разбитой. Она прикрыла глаза. Холод. И тут стоял холод. Кристина передернула плечами, повязывая на шее шарф, и поспешно вновь спрятала руки в меховую муфту. За окном дилижанса бежала, струясь, знакомая дорога, вся покрытая тонким слоем снега, и Кристина, взглянув вдаль, увидала там, почти над самой землей, темные тучи. Еще ей почудилась в тумане горизонта темная полоса. То было море. Кристина, улыбнувшись, представила себе бушующие волны, разбивающиеся о берег песчаного пляжа, и ее сердце заныло невыносимой, а все-таки сладостной болью — болью по прошедшим дням. Жить прошлым — страшно. Но Кристина ничего не могла с собой поделать, она вновь и вновь окуналась с головой в водоворот воспоминаний, приходя в себя лишь тогда, когда воздушные грезы минувших лет разбивались о мрачные скалы настоящего. Это было больно. А она, точно маленькая глупая бабочка, все билась и билась о прозрачное стекло реальности, не в силах вырваться из этого страшного плена. Порою Кристина думала об этом. И ее охватывал ледяной ужас. До безумия ведь оставался один шаг. Она ведь изменилась с тех пор, как умер отец. Мир, тот мир, что был соткан им для нее, соткан из добра, музыки и сказок, в единый миг превратился в горстку тусклой никчемной пыли. И тогда прогремел гром — она увидела другой мир, настоящий, уродливый и жестокий, и сердце ее сжалось. В целом свете никому не было дела до крошечных фей со стрекозиными крыльями, до счастливой, вечно юной Лотты, слышащей по ночам пение Ангела Музыки. Никому не было дела и до самого старого скрипача, чья душа очутилась на небесах. Кристина тогда кричала. Кричала о своей боли. Никто не откликнулся. Всем было все равно. Ее считали сумасшедшей. Ее мучили долгое время кошмары, и голос, чудесный голос, подаренный ей отцом, потускнел. Она стояла на обломках прекрасных воздушных замков, обрушившихся в единый миг, и все не смела сделать шаг вперед — к новой жизни. Впрочем, что и говорить, теперь ничего не изменилось. Кристина провела пальцем по пыльному стеклу. Там, на улице, пошел тем временем снег. Легкие кружевные снежинки, танцуя, вились в воздухе, и пляска их была удивительно радостна в порывах холодного ветра. Жаль только, что не было солнца — оно скрывалось в серых облаках, и редкие лучи его, пробивавшиеся сквозь их завесу, тут же рассеивались без следа в прозрачном воздухе. Кристине вдруг подумалось, что и тогда, в прошлый раз, в том году, когда она ехала по этой же дороге, стоял точно такой же день, и ветер поднимал над землей снежный ее покров, и облака плыли, не торопясь, по хмурому небу. Кристина чуть вздрогнула. Тогда все было по-другому. Тогда было в сердце что-то и помимо скорби. Надежда. К ней ведь снизошел, взмахнув белыми своими крыльями, Ангел. Какое страдание — оживать. Какое счастье было бы — ожить. Увы, Ангел был однажды низвергнут на землю, и душа Кристины в тот вечер умирала медленно и мучительно. Агония была тиха. Кристина и теперь не верила в то, что мертва. Тот, кому она доверяла более других, убил ее. Кристина бездумно следила сквозь пелену подступивших слез за пляской снежинок. Дилижанс то и дело встряхивало. Она не обращала на это никакого внимания, полностью погруженная, как и обычно, в себя, в свои мысли. Небо все затягивалось тучами. Скоро должен был наступить вечер, полный мягкой, обволакивающей тьмы и порывов ледяного ветра. Дилижанс вдруг резко остановился, и сердце Кристины совершило переворот. — Прибыли? Неужели так? — пробормотала она, очнувшись внезапно от задумчивости.***
Кладбище было все погружено в оцепенение смерти, чье дыхание пронеслось когда-то давным-давно по могилам и по старой низкой церквушке, стоявшей тут же. Ни единый звук не тревожил его, и даже ветер, казалось, подавленно затихал здесь. Снег ложился на могилы, скрывая их, и из-под тонкого этого покрова видны были лишь деревянные кресты. «Папа, ты, верно, ждал меня?» Кристина опустилась на колени и провела дрожащей рукою по плите, очищая ее от снега. Белые розы, нежные, с мягкими лепестками, что уже пожирал холод, легли на камень, и Кристина, склонив голову на грудь, тихо заплакала, заплакала так, как плакала много лет назад на похоронах, будучи маленькой совсем девочкой. Нет, никогда не сумела бы она смириться с уходом отца. Как мог он, мертвый, лежать здесь, в жесткой, промерзшей насквозь земле? Кристина не верила, не желала верить до сих пор, и вся ее жизнь обращалась сном, очнуться от которого она, увы, не могла. Розы хранили на лепестках своих ее горячие слезинки. Заледеневшее сердечко дочери скрипача билось мучительно быстро, как птица в клетке. Она вновь и вновь касалась нежных бутонов губами, омывая их слезами. Времени не было, оно стало незаметно для нее. Она стояла на коленях и едва ли видела что-либо, кроме могильной плиты, на которой цвели теперь розы. Мысли были спокойны и ясны, чужды и далеки. Кристина не чувствовала ничего — кроме тихой, кроткой, ноющей боли, что лилась плачем скрипки в ее сердце. Она принялась молиться. Где-то вдалеке звонили колокола.***
Мамаша Трикар встретила Кристину ласково, ничуть не удивившись ее приезду. Расцеловав ее в обе щеки, добрая старушка поспешила зажечь свечу и проводить ее наверх, на второй этаж, где располагались комнаты для постояльцев, маленькие и холодные. Обставлены они были просто, и комната Кристины едва ли насчитывала что-нибудь, кроме жесткой кровати и старинного деревянного комода, растрескавшегося от времени. Впрочем, это ее не заботило. Главное — вид из окна открывался просто чудесный, и Кристина, распахнув его настежь и впустив в помещение морозный воздух, увидела вдалеке вздымающиеся пенистые гребни волн, с гулом и шумом несущиеся вперед. — Зима в этом году рано вступила в права, — сказала хозяйка, отдавая Кристине ключ от комнаты. — Право, и холод стоит, и ветер завывает так, что страх берет. Еще и снег нынче идет с самого утра… И постояльцев в этом году совсем не бывает, вот оно как… Вечерело. Кристина увидела, как старушка вышла на крыльцо дома, чтобы зажечь фонари. Их свет вспыхнул ярко в наступающих сумерках, и снежинки яростно взвились кругом них. Кристина, подавив в себе желание глянуть на загорающийся диск луны в попытке разглядеть хоровод маленьких фей, отвернулась от окна, обхватив себя руками, и сняла со спинки стула шерстяную шаль, закутываясь в нее. Лишь теперь она поняла, что ужасно голодна. Она спустилась по широкой лестнице вниз, в комнату, служившую гостиной, и мамаша Трикар, добродушно улыбаясь, усадила ее в старое мягкое кресло у самого камина. Оставив ее на несколько минут, старушка вышла и после вернулась с подносом в руках. Кристина благодарила ее, краснея от смущения. Когда ужин был окончен, старушка села в кресло рядом и принялась расспрашивать Кристину о мелочах жизни — приличия не позволяли хозяйке заставлять гостью скучать в молчании. Она справлялась о здоровье ее и мадам Валериус, и Кристина отвечала ей с видимой словоохотливостью. После старушка, памятуя встречу Кристины и виконта де Шаньи в ее доме, стала было расспрашивать и о нем, но Кристина лишь поджала губы, около которых тут же образовалась горькая складка, и сказала равнодушно, что он, будучи намеренным исполнить свою давнюю мечту, отбыл некоторое время назад в экспедицию на Северный полюс, а потом замолчала. Неловкое молчание повисло над ними. Кристина сидела прямо и смотрела в огонь. Чувство неловкости разливалось в ее душе, и она ясно понимала, что эту звенящую тишину необходимо прервать, разбить словом. Но только что могла она сказать? О Рауле говорить ей было больно, все равно что говорить о еще одной сказке, что перестала быть волшебством и превратилась в глупую выдумку. Они ведь никогда не могли бы пожениться. Они знали это всегда. Их отношения были бездарной игрой в любовь. Думать так было ей проще. Кристина все равно чувствовала себя обманутой и брошенной. — Что же, — медленно проговорила мамаша Трикар, оправившись от изумления. — Вы, стало быть, не живете уже в Париже, так ведь, дорогая? Кристина покачала головой. В тот миг она была ей благодарна. Разговор вернулся в прежнее русло, однако вскоре Кристина, прося простить ее, ушла в свою комнату, сославшись на усталость. Старушка, качая седой головой, проводила ее до двери. Кристина закрыла комнату изнутри и, раздевшись, легла в холодную постель. За окном внезапно промелькнула тень, словно огромная птица пролетела над домом, и Кристина, вздрогнув, села на кровати. С мгновение она сидела так, содрогаясь от ужаса, а потом вскочила на ноги и, метнувшись к окну, закрыла его тяжелыми пыльными портьерами. Потом вновь легла и, помедлив, задула свечу.***
Кристина пробудилась средь ночи, чувствуя, как по лицу струятся слезы. Вновь, вновь пришли к ней дурные сны, что приносили страдание. В тех снах она всегда возвращалась в Оперу, в эту тюрьму, где она, свободная, точно птица, лишалась крыльев и оставалась навеки в темной, сырой клетке, именуемой подземельями. О, эти сны! Она отдала бы все, все, что имела, лишь бы эти сны прекратились, исчезли! Она раскачивалась взад и вперед, пытаясь безуспешно успокоить сознание, неумолимо ускользавшее от нее. Как страшно было ей теперь открыть глаза! Комната — она знала! — была вся погружена во тьму, и лунный свет был бессилен проникнуть сюда сквозь плотные шторы. Дрожащей рукою Кристина потянулась к свече, стоявшей рядом же, и зажгла ее. Неровный свет скользнул по стене — и погас. Тьма оживала, она пузырилась и, подбираясь к Кристине, медленно растекалась по комнате, как чернила, пролитые неосторожной рукой на лист бумаги. Никогда раньше Кристина не боялась темноты. Она закрыла глаза. Кошмары, точно проклятие, не покидали ее с того самого дня, когда она, вся во власти страха, бежала из Парижа рука об руку с тем, кого она в мечтаниях своих мнила женихом. Ужасы, казалось, были позади, но нет. Кристина начала сходить с ума. Ангел принял из ее рук трепещущую восторгом душу, а человек, присвоив ее себе, отнял у Кристины все. Она нуждалась в Ангеле и не нуждалась в человеке. Человек был ей непонятен. Но человек был несчастен. Кристина чувствовала себя обманутой и брошенной каждый миг. И вновь по комнате брызнули огненные искры — на сей раз свеча не погасла. Кристина, содрогаясь, глянула кругом. Тени, кружившие рядом с ней, бросились врассыпную от света. Кристина приподнялась на локте и с мгновение смотрела безумно перед собой. Потом она поднялась с постели и, точно во сне, принялась поспешно одеваться.***
«Папа, я схожу с ума!» Луна светила бледно с небес, разливая свой дрожащий свет над землей и окутывая мягко серебристым сиянием маленькую фигуру, стоявшую на коленях в снегу. Снежинки медленно таяли, сверкая, в пушистых локонах, в беспорядке рассыпавшихся по ее плечам. «Папа, твоя маленькая Кристина предала!» Кристина, зажмурившись, беззвучно шевелила губами. «Папа, как мне жить дальше?» Она не плакала, нет, она на сей раз была сильна. Она никогда не мыслила о том, что же будет с нею дальше. Теперь же - о, ужасная мысль! — она с завидным спокойствием заглянула в свою душу, ища в ней ответ. И не нашла ничего, кроме пустоты. Все, что было у нее, было растоптано и уничтожено. «Папа, я разучилась любить!» Она взглянула на небо, высокое, темное, испещренное звездами. Звезды эти искрились в ночи и мерцали таинственно над ее головой. Там, в спокойствии небес, все было мирно. «Папа, я… я хочу к тебе!» С небес лилась музыка. Плач скрипки, нежный, исполненный печали, походил на призрак, на далекое эхо звучавшей когда-то музыки, столь тих и легок он был. Неизвестная мелодия, симфония горечи, беспросветного мрака и одиночества спустилась к ней, чтобы витать в воздухе вокруг нее. Кристина вздрогнула и закрыла лицо рукою. Ей не чудилось — музыка звучала в ночи. Скрипка отца — воспоминание болью отдалось в ее сердце — играла ей вновь, как играла уже однажды. Музыка дарила покой. Так было всегда. Не думать, не чувствовать — лишь протянуть руки к невидимой скрипке, расправить израненные крылья, почувствовать на миг радость полета. В тот миг она забыла обо всем, живя мыслью об отце и плача, плача от восторга перед небесной музыкой. Она вновь была той Кристиной, что умела верить. Музыка все не стихала, и Кристина, дрожа от какого-то странного чувства, вся тянулась к ней, улыбаясь сквозь слезы дрожащими бледными губами. И вдруг все стихло. Ночь погрузилась в обычную свою тьму. И Кристина, словно очнувшись от сна, открыла глаза. Рыдание рвалось из груди, и она едва сдерживала этот безумный порыв, охвативший ее внезапно. Ей вдруг сделалось дурно. Там, в нескольких футах от нее, за фигурой каменного ангела, сложившего молитвенно белые ладони, она увидала легкое движение, и щупальца тьмы вновь потянулись к ней. Она в ужасе хотела закричать, но голос не слушался ее.
Примечания:
