Часть 2. Воссоединение.
2 августа 2016 г., 18:16
«…Нынче со мной происходят странные вещи, и порою мне, право, кажется, что я теряю рассудок. Мною овладевает ужас, и я холодею при одной только мысли о том, что будет со мною, если… [зачеркнуто] Воссоединение неизбежно, и я уже и не пытаюсь противиться тем сетям, что уже опутывают меня, безвольную, и вновь бросают в объятия тьмы, окутывающей таинственно призрачную маску — маску смерти…» Из дневника Кристины Даае. Запись от 12 декабря 1882 года.
Кристина бежала прочь с кладбища. Ей все чудился в спокойствии овеянной льдом ветров ночи сладкий, щемящий сердце стон скрипки, и она бежала, не оглядываясь, не помня себя, в беспросветном снежном вихре, что поднялся внезапно над землей. В сознании, затуманенном еще порывом неземного восторга, изредка искрой вспыхивала мысль — и образ страшной черной маски вставал перед мысленным взором Кристины, и по матовым щекам ее тогда лились ручьями слезы. Ужас охватывал ее. Вновь молодая душа ее была потревожена, приведена в смятение чудесной музыкой, изливавшейся из-под смычка ее бедного, несчастного отца. Каждое мгновение душа ее наполнялась — вновь, как прежде! — хрустальной чистотой, и каждое же мгновение горечь в сердце ее обращалась сладостной негой утраченной давно надежды. Музыка возносилась к самым небесам, и Кристина протягивала к ней руки, и душа ее ликовала, обретая вновь покой от страдания, что преследовало ее неотступно. А после она, трепещущая еще чувством, увидала страшное видение, мрачную тень, сотканную, казалось, из самой ночи. Она не помнила, как поднялась на ноги и бросилась прочь. Ветер взвыл страшно, и она, закрыв лицо рукою, на мгновение остановилась, озаренная лунным светом. Ею овладела слабость, и Кристина пошатнулась, бледнея. Голос — тот голос, что она поклялась твердо забыть! — был рядом. Она стояла, дрожа, смежив веки, среди снежных покрывал, наброшенных небрежно на старую дорогу, и не смела шевельнуться. «Кристина!» На ее губах замер крик. Прошлое, что преследовало ее неотступно, было теперь совсем рядом, и она бессильна была бежать от него. Кристина возвращалась в мыслях своих на крышу Оперы, где несчастная разочарованная девочка, содрогаясь от холода и ужаса, поведала однажды милому другу детства историю разбитых вдребезги мечтаний. И она была уже подле них, подле этих счастливых бессердечных детей, забавлявшихся робкими признаниями в чувстве, неведомом им, и невесомыми, целомудренными поцелуями. О, они ведь в те мгновения и сами верили в то, что нежно говорили друг другу!.. Кристина переживала вновь все то, о чем страшилась вспоминать. Она вновь видела, как низвергался с небес ее Ангел, обращаясь внезапно человеком и оказываясь в жутких подземельях, источающих смрад сырости и гнили. Она вновь была там, в страшном доме на озере, и вновь слыхала яростный вопль, что был, казалось, бесконечен и исходил из самой глубины изувеченной жестоко души. «Кристина, божественная, прекрасная Кристина!» Она видала еще его лицо, искаженное нелепой гримасой несчастья. О, черты его были ужасны! Душа Кристины, исполненная сострадания и нежности, была приведена в смятение, она не могла стерпеть вида столь отталкивающего существа. Она, бедное дитя, жила красотой. Проклятие же уродства сломило ее. Кристина не сумела и теперь сдержать вздоха ужаса, что пробудился в груди ее при одном воспоминании о том, что скрывалось за строгой черной маской. А тогда, там, под землей, она кричала. И сердце ее разбивалось. Не было, не было никогда Ангела Музыки. Был только Эрик. И его голос. Да, голос его, пленивший Кристину однажды, обратился ее проклятием. Одурманенная, сломленная, она нуждалась в нем, точно в воздухе. Она была связана, и она задыхалась. Голос был всегда рядом с нею. Но и Эрик тоже. Кристина, увы, едва ли воспринимала голос Эрика и самого Эрика как единое целое. Она была наивна. Кристина осмелилась открыть глаза и, повернув чуть голову, поглядела испуганно во тьму ночи, пытаясь различить в ней высокую фигуру. Кого она страшилась увидать — человека или призрака из снов?.. Она и сама, увы, не ведала. С мгновение она стояла так, а после, шатаясь, ступая тяжело по промерзшей насквозь земле, пошла быстро по дороге. Глаза ее влажно блестели.***
Утром, когда Кристина вернулась из старой церквушки, что стояла одиноко средь скрытых снегом могил, мамаша Трикар увидала темные круги под запавшими ее глазами. Добрая старушка, тая в сердце своем тревогу, все-таки не сказала ей ни слова. Кристина же тем утром казалась рассеянной и молчаливой, и лишь раз услыхала мамаша Трикар странное слово — а, быть может, имя! — сорвавшееся с бледных ее губ. Волнение неотступно преследовало Кристину в тот день. Чувства разрывали ее сердце, разбуженное величественным плачем скрипки, что звучал еще в ее ушах. Она, находясь в маленькой своей комнатке, то и дело подходила спешно к окну. Чуть отводя рукой портьеру, долго глядела она в размытую туманом полосу моря у самого горизонта. Когда-то давным-давно маленький мальчик бросился бесстрашно в море, чтоб вернуть кудрявой девочке алый шарф, сорванный дерзко ветром. Когда-то давным-давно милый этот мальчик пробудил в ней неизъяснимую нежность. Кристина ждала. Ждала его все эти годы. И она готова была ждать еще. Ждать всю жизнь. Но ей было отчего-то больно и горько. Прошлое давно уже обратилось пеплом, и они были уже совсем не дети, но Кристина была бессильна отринуть его. Она была слаба, и она страдала. Она теперь приведена была в ужас. Скрипка отца, явившая ей чудо небесной музыки, пробудила струны ее души и разлилась в ней божественным восторгом, чарующей гармонией. То было состояние экзальтации, в которое повергала ее прежде музыка. Эрик был здесь, подле нее. Он ведь всегда был подле нее. Она теперь знала точно. Она покинула Париж, оставив в нем голос и душу, но все было тщетно. А Кристина ведь легкомысленно верила, что вырвалась из острых когтей страшной черной птицы. Ложь, пустая ложь!.. Воссоединение их было неизбежно. Тот, кто был когда-то ее Ангелом, везде нашел бы ее, где бы она не скрывалась. О, как страшно ей было ждать каждое мгновение появления зловещей фигуры, закутанной в черный плащ!.. Но еще страшнее было ей знать, что она, безвольная, пойдет за ним повсюду, потому что нет у нее сил противиться чарам его голоса!.. Испуганная, содрогающаяся от ужаса, она не смела даже мыслить о том, чтобы уехать в спешке из Перрос-Гирека. Она могла лишь ждать, не имея уже надежды — пусть даже и призрачной надежды! — на избавление. Но зарождалось в душе ее странное волнение. Кристина не принимала его, живя в те минуты лишь своим страхом. Однако волнение то нарастало с каждым мгновением. То было предвкушение. Против ее воли, против ее сердца восставало это чувство. Испытав на себе величие дара Эрика однажды, она — пусть и неосознанно! — желала испытывать его вновь и вновь. Ведь она тоже обладала редким даром — даром чувствовать музыку. Кристина медленно опустилась на постель и взяла в руки маленькую книжицу, желая, верно, отвлечься на несколько минут чтением. Там, где прежде лежала книга, увидала она лист бумаги, сложенный аккуратно вдвое. Кристина протянула за ним руку, и в следующее мгновение книга, выскользнув из безвольных ее пальцев, с шумом упала на пол. Бумага вся была исписана кроваво-красными чернилами. Причудливая вязь алых букв, выведенных нетвердой рукой, сливалась в глазах Кристины в единое алое пятно. Ей стало вдруг дурно. На бумаге десятки, сотни, тысячи раз было выведено ее имя. Кристина Кристина Кристина Кристина Кристина Кристина Кристина Кристина Кристина Кристина дала волю слезам. Громкие рыдания, что долго уже душили ее, вырвались из груди ее. Она обхватила голову руками, видя перед собой лишь кроваво-алые пятна. Кристина Кристина Кристина Кристина Кристина Кристина Кристина Кристина Кристина Вдруг она вскочила на ноги, задыхаясь, со страшным огнем в глазах, и выбежала из комнаты.***
Кристина спешно спустилась по лестнице и бросилась к пылающему ярко камину. Лицо ее было ужасно искажено, в глазах стояли еще слезы. Она швырнула с яростью клочок бумаги в камин, а после опустилась в кресло и закрыла пылающее лицо руками. Безумный порыв, охвативший было ее, угас. Дрожь била ее. Шаль соскользнула мягко с подрагивающих плеч. Кристина казалась теперь разбитой и несчастной. Никогда еще, как подумалось мамаше Трикар, вошедшей внезапно в комнату, не была она столь похожа на себя прежнюю, на ту маленькую девочку, что плакала по всякому пустяку, имея доброе сердце. — Кристина, милая Кристина! — мягко сказала старушка, подходя ближе. Кристина испуганно подняла голову, и глаза ее болезненно блеснули. — Вас, думается мне, гложет что-то… Я вот вам что скажу… Нынче утром — вы тогда были еще в церкви — мне понадобилось зачем-то прибраться в вашей комнате. А там, у постели вашей… Я-то сослепу не приметила, а после и сказать вам позабыла!.. Вы, верно, хватились уже… Глядите!.. — Она что-то вложила в руку Кристине и, качая головой, добавила вполголоса: — Красивая штучка, ничего не скажешь… Вы простите мне… И не печальтесь больше!.. — Кристина глядела на нее странно, будто бы не понимая. На ладони ее лежало маленькое золотое колечко. То самое. То самое, что носила она прежде, не снимая. То самое, что потеряла она однажды, проклиная после свою рассеянность. То самое, что подарил когда-то ей Эрик.***
Кристине все чудилось, что она сходит с ума. — Куда же вы, милая? — окликнула ее мамаша Трикар, когда она, закутанная в плащ, спускалась по лестнице. — Ужель собрались куда? Уж ночь наступает! Вы не глядите, что светло еще!.. — Мне, право, хотелось бы пройтись по тем местам, где мой… отец рассказывал мне чудные истории… — Губы Кристины явственно дрогнули. — Я, право, не знаю, что со мною, милая матушка Трикар, но мне… мне важно это… — Возьмите хоть лампу с собой! — воскликнула, всплеснув руками, сердобольная старушка. — Ведь стемнеет скоро! Кристина вышла из дому и пошла быстро вдоль дороги. Голос мамаши Трикар слышался ей далеким эхом. Она подняла капюшон, и легкие снежинки опустились тут же на густые ее кудри. Ей нечего было скрываться теперь. Кристина глянула на светлое совсем небо, различив на нем бледные искры звезд. Ей почудилось движение где-то впереди, и она поглядела быстро в ту сторону, однако никого не увидала. О, как она устала уже содрогаться от каждого звука, от каждого шороха!.. Куда она шла? Она шла к морю. Она желала всеми силами своей души увидать вновь песчаный пляж и быстрые волны, утихающие у самого берега. Там прошло ее детство. Там отец впервые рассказал ей сказку об Ангеле Музыки. Она хотела искать защиты у моря, подарившего ей когда-то веру в чудо. Ах, Кристина иногда и сама смеялась над собою, задумываясь о детских своих поступках и мыслях!***
Она увидала море, и сердце ее зашлось от нежности и грусти. Неизъяснимая радость охватила ее. На мгновение почудилось ей, что ничего и не изменилось, что она так и осталась маленькой девочкой. И грезы эти были ей сладостны. Море казалось ей необъятным, величественным. Она с восторгом, не сравнимым ни с чем, шла вдоль пляжа и все глядела, как в темных водах танцуют обрывки белоснежных пенистых гребней. Завороженная, она забыла обо всем на свете. Она успела уже позабыть те чувства, что вызывало у нее всегда море. И теперь переживала все вновь, заново, точно в первый самый раз. …Кристина видала высокую темную фигуру далеко впереди и шла к ней. Он стоял к ней спиной, и Кристина, тая в душе волнение, увидала в его безвольно опущенной, точно плеть, руке черную маску. Ветер рвал с его плеч плащ. Кристина отчего-то только теперь не испугалась. В мыслях своих она представляла прежде, как тотчас лишится чувств, едва увидев страшную маску, что приходила к ней в кошмарах почти каждую ночь. Вместо этого в глазах ее вскипели вдруг слезы. Сердце Кристины совершило переворот. — Кристина… — медленно, неуверенно и как-то просяще протянул Эрик. Он будто бы отвык от ее имени. Кристина хотела было подойти ближе, но не осмелилась. На нем все еще не было маски. — Кристина… — повторил Эрик чуть громче. — Кристина… Это вы… И он обернулся. И протянул к ней руку, затянутую — как и всегда при ней — в черную перчатку. Ей почудилось, что ему вздумалось вдруг коснуться ее. Кристина поспешно опустила дрогнувшей рукою фонарь. Тьма ночи, клубившаяся прежде над морем, окутывала уже и берег, наполняя воздух густой синевой, и Кристина теперь не могла видеть ясно его лицо. Но ей и не нужно было его видеть. Она помнила отчетливо обезображенные его черты, помнила каждый шрам. Тогда, в подземельях Оперы, она видала его столь близко, что различала сеть трещин, что испещряли тонкую его кожу. Он был создан из плоти и крови. И он, живой мертвец, был по-человечески хрупок. И крик его был по-человечески беспомощен в своем отчаянии. Она едва не умерла в тот миг, когда он склонился над нею, однако — о, какая насмешка судьбы! - ужасные картины эти остались в ее памяти живы и ярки. Ей не нужно было видеть его лицо. Она знала, что маски на нем не было, и этого было ей достаточно. Сердце ее дрогнуло, и страх проник в него. В колких, пронизывающих сумерках глаза Эрика, обыкновенно впалые и мутные, сияли, точно две золотистые звезды. Он глядел на нее, не говоря ни слова. Кристина думала всегда, что встреча их будет иной. Что он будет резок и груб, что глаза его, потемнев, станут метать молнии. А он всего лишь молчал. В его искрящихся глазах не было жизни. Не было тоски, боли иль усталости. Не было ничего. Как и всегда. Еще одна маска, еще одна стена меж ним и миром, что отверг его. Жизнь, сила и чувство были всегда лишь в его музыке, потому что он знал, что никто и никогда не услышит ее. Отчего, отчего он все молчал?.. Кристина не выдержала. Прежде она сказала б что-нибудь вымученно-вежливое, наигранно-теплое, прежде она улыбнулась бы лживой улыбкою и не отвела бы взгляд свой. Но теперь, когда он знал, что нет и не было никогда той светлой неземной Кристины, чья душа была столь же прелестна, сколь чистый голос, она не видела в том смысла. - Наденьте маску, Эрик! - Слова отчего-то дались ей нелегко. - Прошу вас, наденьте! Мне… мне станет легче.
Примечания:
Оставляйте, пожалуйста, отзывы. Автору интересно мнение читателей о работе.
