Et si tu n'existais pas

      

«…Иногда становится невозможно скрыться, уйдя в себя, от огромного мира… И тогда нужно принимать какое-нибудь решение. Но я не умею принимать решений, я боюсь выбрать не то, что нужно бы… Вдруг ошибка моя приведет к трагедии?.. » Из записей Кристины Даае. Дата не указана.

       — Вы не замерзли, дитя мое?       Кристина рассеянно покачала головой и, схватившись за его руку, сделала маленький шажок вперед и поглядела вниз — туда, где огромные, влажно-темные от прикосновения волн камни изредка скрывались пенистыми гребнями, ползшими угрожающе к берегу.       Они стояли на холме, возвышавшемся над узкой полосой суши достаточно высоко, чтоб у Кристины на мгновение перехватило дух. Она с восторгом и пьянящим бесстрашием глядела на каменные глыбы, все покрытые темными водорослями, далеко внизу.       Зрелище было завораживающее. Кристина видала, как размеренно и спокойно дышало море, приподнимая и опуская волны свои. Ей вдруг почудилось, что ни одному художнику никогда не хватило бы красок, чтоб передать все великолепие оттенков темного в играющих этих водах.        — В детстве, — сказала она с дрожью воспоминаний в голосе, — я часто бывала здесь и, подходя к самому краю, смотрела на море. Мне не было страшно, потому что отец всегда крепко держал меня за руку… прямо как вы сейчас. Теперь его нет… — Губы ее дрогнули. — Я… я так счастлива, что я не одна, что подле меня есть человек, с которым можно вот так ничего не бояться… Что было бы со мною, если бы вас не было рядом?..       Она избегала смотреть Эрику в глаза. Она говорила, кажется, лишнее.       Он умел как-то воздействовать на нее. Это было неправильно, странно; Кристина знала, что этого попросту не могло быть, а все-таки найти другого объяснения тому, что с нею происходило, не могла. Просто в какой-то миг она становилась чересчур откровенна.       Небо было серо. Непогода будто бы выпила из него все краски, не оставив в облаках ни единой искры света. Кристина вдруг ощутила себя как-то неловко — средь сдержанных тонов вокруг ее алый шерстяной шарф, купленный когда-то в Париже в приступе ностальгии, выглядел, наверное, крайне нелепо.        — Вы… были знакомы с ним? — спросила она внезапно и для него, и для самой себя, стягивая осторожно с руки перчатку и нервно комкая ее в руке. — Вы знали его?       Она давно уже хотела расспросить его об этом, да ей все не хватало духу решиться. Но теперь все вышло как-то решительно, на одном дыхании, будто бы радость мнимой свободы, что охватила прежде Кристину, еще была жива в ней.       Эрик ответил не сразу. Он взял у нее перчатку и осторожно надел ее на начавшую уже краснеть от мороза руку, потом на мгновение устало прикрыл глаза и вздохнул.        — Я совсем не знал его, Кристина. Мне довелось говорить с ним лишь однажды, а до того я лишь пару раз слыхал его игру на скрипке. Наши пути пересеклись однажды — и разошлись, — медленно, будто бы подбирая слова, сказал он. — Я сожалею, дитя мое.       Кристина кивнула печально головой.       В ней холодной волной поднялась тоска.        — Мне не хватает его, — проговорила она тихо. — Подумать только, Эрик, прошло уж десять лет с того самого дня… Я думала, что сойду с ума, мне все напоминало о нем!.. Я никогда, наверно, не свыкнусь с этой ужасной мыслью!..       Слезы жгли ее щеки.        — Он был великий музыкант, — мягко, пытаясь успокоить ее, пробормотал Эрик.       …Он не понимал того, о чем она плакала.       Кристина вдруг поняла это с пугающей ясностью, и ей стало не по себе. Она, часто моргая, чтоб прогнать пелену слез, поглядела ему прямо в глаза, чтоб увидать в них — как и обычно — апатию и бесконечную скуку.       Он, ставший призраком, духом, мертвецом из страшных подземелий, так и не научился быть живым, обычным человеком.       Человек, бесконечно менявший маски, мог позабыть сам, каков он на самом деле. Человек, изгнанный отовсюду, вынужденный скрываться под землей от всего мира, мог позабыть, каково это — чувствовать.       …Надрывный кашель Эрика, будто бы раздиравший все внутри него, отдался в ушах Кристины протяжным эхом. Трость упала в снег. Спешно ища по карманам платок, Эрик отвернулся от нее, чтоб снять затруднявшую ему дыхание маску.       Она лицезрела уж несколько дней, как он угасал, становясь все слабее, и ничего не предпринимала.       Кристина зажимала уши ладонями, чтоб не слышать хрипов, исходивших из его груди, и неистового биения уставшего сердца.       Она не могла ничем помочь ему. По крайней мере, пока оставалась маленькой глупой Кристиной, не умеющей признавать своих ошибок и делящей всех людей на добрых и злых.       Той Кристиной, что не была готова делать выбор.       Эрик не был ни добром, ни злом, не был он и тем мрачным гением, каким она его воображала себе когда-то. Он плевал на весь мир и нуждался, кажется, только в ней.       Кристина в глубине души всегда знала, что выбора никогда и не было.        — Эрик, вы больны, вам не стоит долго оставаться здесь… Давайте же уедем отсюда поскорее!.. — сказала Кристина громко, пытаясь придать тону своему уверенность и твердость. — Съездим в Ланьон сегодня же! Быть может, удастся нам отправиться завтра…       Внезапный порыв ветра налетел на них. Кристина закрылась рукою, чтоб не чувствовать невидимых игл, впивающихся в лицо, и тут яркий шарф, подхваченный холодными потоками воздуха, рванулся с ее шеи.       Кристина протянула за ним руки и, не успев схватить его, вскрикнула.       Она поглядела искоса на Эрика, который, не отрываясь, глядел, как ветер забавляется с похищенным шарфом, то и дело швыряя его перед собою.        — Что Кристина только что сказала? — с трудом разомкнув тонкие, растрескавшиеся губы, спросил он.

***

      Поезд тронулся, и Кристина, сидевшая до того тихо с книгой, придвинулась спешно к самому окну, чтоб поглядеть на беспрерывно движущиеся, остающиеся далеко позади окрестности Ланьона, засыпанные снегом. Дома, стоявшие вдалеке от дороги, казались совсем маленькими, с политыми белой глазурью крышами. Кристине почудилось в этом что-то сказочное, однако восторга она не почувствовала.       Всякий раз, когда Кристина уезжала отсюда, она бывала опустошена, будто бы долгие часы, проведенные ею на кладбище близ могилы отца, забирали все ее силы, обращая душу ее в бесконечное смирение.       Отец не хотел бы, чтоб она так изводила себя, но Кристина не умела по-другому. Отчаяние и боль ее обращались всегда дерзкими, могучими стихиями, разрушавшими все в ней и вокруг нее.       Она, оставленная когда-то всеми в огромном мире, уж много лет тонула в жизни, поддерживаемая лишь появлявшимися внезапно и случайно рядом с нею людьми.       Эрик был одним из них. Он — вернее, его голос — появился в промозглый осенний день, когда Кристина, вдоволь наплакавшись в парке из-за какой-то очередной глупости, вернулась в Оперу за забытым ридикюлем. Она тогда нашла еще на столике в своей гримерной коробку конфет и записку.       «Не печальтесь, дитя мое. Вы не одни»       А потом она впервые услыхала его. Это было чудо, это был невообразимый восторг, это были слезы счастья.       Кристина никогда не забывала о том, сколько Эрик для нее сделал.       Она услыхала позади себя шорох и обернулась. Эрик нервничал, комкая в дрожащих руках платок и дотрагиваясь то и дело до маски, будто проверяя, на месте ли она.       Кристина хотела было что-то ему сказать, да только потом подумала, что все-таки лучше ей промолчать. В моменты особого волнения Эрик становился несдержанным и мог ответить ей грубостью.       Но тут он сам позвал ее.        — Кристина, — Взгляд его был полон испуга и, как показалось ей, мольбы. — Кристина, что будет… потом?        — Потом? — Она чуть улыбнулась, видя его растерянность. — Друг мой, могу ли я этого не знать? По прибытии мы с вами зайдем в цветочный магазин, чтоб купить цветов матушке Валериус, а после я отправлюсь прямо к ней… Вы будете меня ждать в маленьком кафе на углу, я вернусь через полчаса… А после чашечки кофе мы пойдем с вами гулять в парк, и я…        — Эрик говорил вовсе не о том, Кристина! Он не просил вас выдумывать всякую чушь! — нетерпеливо перебил он, и глаза его заблестели. — Эрик хотел знать, что будет с ним и с… Кристиной.       Кристина помолчала. Она, честно сказать, и не задумывалась об этом.        — Я живу с матушкой Валериус в маленькой квартирке недалеко от Парижа, — произнесла она наконец. — Вы снимете тоже квартиру неподалеку… и я буду навещать вас, хотите?..       Ничего не изменилось. Она опять была с ним порознь. Приходить, навещать — что в этом было толку? Кристина была связана. У Кристины была своя жизнь.       Она хотела попытаться найти в этой жизни место и для Эрика.       Она надеялась, что он понял это. Он ведь знал всегда, когда она лгала, а когда говорила искренне.       Эрик прикрыл глаза. Кристина, помня его вчерашнюю усталость, не стала больше ничего говорить. Она раскрыла книгу и погрузилась опять в чтение.        — Эрик и мечтать не смел, что Кристина когда-нибудь вернется, — сказал он внезапно, и она поразилась внезапной слабости его голоса. — Он не хочет теперь умирать, потому что Кристина рядом… Она ведь сказала сама, что будет рядом!.. Эрик все сделает для нее!..       Она вдруг поняла, что он плачет. Глаза его слезились, голос стал вдруг надтреснутым и хриплым, а плечи вдруг содрогнулись. Слезы, что текли из-под маски, капали ему на руки.       Кристина отложила книгу. Потом протянула Эрику руку.       Она никогда не умела говорить нежных, успокаивающих слов. Поэтому она просто сидела напротив него, осторожно поглаживая его ладонь.       Ей было неловко.        — Кристина не лгала, когда говорила о… о кафе и прогулке? — спросил вдруг Эрик, чуть успокоившись.       Кристина от неожиданности рассмеялась как-то нервно, а потом кивнула. Он недоверчиво и как-то пугливо улыбнулся — она поняла это, потому что в уголках его блестящих глаз пролегли на мгновение морщинки.       Он глядел на нее, как зачарованный, когда она повернулась к окну и окинула взглядом плывший мимо белый пейзаж, скучный и однообразный. Кристина чувствовала на себе его взгляд, хоть и старалась не замечать его.        — О чем Кристина думает? Она улыбается…        — О том, что буду дарить вам на Рождество, — ответила она. — Сегодня уже двадцатое число, Эрик, а мне нужно еще отыскать подарки!..       Он, казалось, задумался на мгновение, а потом качнул насмешливо головой.        — Вы невероятны, Кристина! — заметил он, а после, посерьезнев и смутившись, добавил тихо и быстро: — Эрик любит вас.       Никогда прежде он не говорил прямо, что любит ее.       Кристина покраснела. И поверила вдруг в то, что поступила правильно.       …Поезд мчался сквозь белую стену снега.