Часть 6. Прогулки.
5 ноября 2016 г., 22:20
«…Я обещала матушке Валериус, что вернусь не позднее двадцать второго числа. Всякий мой отъезд она переживает с волнением, и мне бы следовало возвратиться раньше, чтоб не доставлять ей лишних тревог…» Из дневника Кристины Даае. Запись от 18 декабря 1882 года.
Каждый вечер он ждал ее на окраине деревушки, стоя одиноко подле шаткой ограды заброшенного старого дома, в детстве — да и теперь — столь пугавшего Кристину своими черными провалами окон. Она приходила обыкновенно позднее назначенного времени. Кристина и сама не знала, отчего все время опаздывала и отчего оправдания ее, обдуманные заранее, оказывались жалкими, сочащимися ложью и холодностью. Она ведь знала, как важны для него эти встречи, и все-таки не могла прийти хоть раз вовремя, чтоб не увидать в его глазах немого укора. Она шла к нему, превозмогая себя, подавляя в себе всякое чувство, как идут обычно на эшафот. Днем она, как могла, отвлекалась от мыслей о предстоявшей вечерней прогулке, и, надо сказать, ей это почти удавалось. Но она не могла скрываться вечно в заботах и книгах. Все это когда-нибудь надоедало ей, и тогда она приходила в состояние беспокойства. В такие часы она запиралась в своей комнате, брала в руки тетрадь с переписанными откуда-то из книг стихами, вырывала из нее лист и писала на нем что-то, а после прятала в тумбочку. Ей хотелось излить душу. Выслушать ее, помочь ей — она знала! — мог лишь Рауль. Но Рауль был теперь далеко, и Кристина могла лишь надеяться, что он хоть изредка вспоминает о ней. О большем она и мечтать не смела. Вообще, их отношения едва ли могли стать прежними после тех страданий, что причинили они невольно друг другу. Разве пожелал бы Рауль начать все заново?.. Последние дни снег шел, почти не переставая, и жалкий дюйм снега, сквозь который проглядывали кое-где колеи дороги, обратился великолепным пушистым одеялом, мягко укутавшим уставшую от ветров землю. Кристина, никогда прежде не видевшая столько снега, едва выходя на улицу, попадая в круговорот серебряных узоров, сотворенных снежинками в воздухе, становилась отчего-то весела и закрывала рукою рот, чтоб не дать беспричинному смеху вырваться наружу. Она никогда прежде не думала, что зима может быть так красива. Она однажды сказала об этом Эрику. Они возвращались уже в деревушку, ночь шла за ними по пятам. Одинокая звезда мерцала ярко в небе, и снег блестел ярко, отражая ее свет. Он ответил ей очередной колкостью, говоря отрывисто и будто бы нехотя. Кристина поняла из того, что он сказал, что ему совсем не нравится зима и снег, что он опять недоволен чем-то или силится казаться недовольным… Она поняла, что он хотел тишины. Для них это стало чем-то вроде традиции — гулять в наступающих сумерках и смаковать густую, дышащую порывами ветра тишину. Это было скучно и как-то неприятно. Кристина, прежде не сводившая глаз со своего спутника, теперь все время глядела себе под ноги. Эрик всегда крепко держал ее за руку. Он ходил теперь с тростью и тяжело опирался на нее, делая шаг. Именно потому он был столь раздражителен. Эрик ведь ненавидел быть в глазах представителей рода человеческого слабым. Кристина думала о том, как он изменился с тех самых пор, как она увидала его впервые. Неужели она убила его? Эрик часто глядел на нее с насмешкой и с каким-то странным весельем, будто бы ее смятение вызывало в нем саркастическую улыбку. Кристина видала за внешней издевкой что-то вынужденное и трагичное, но Эрик в такие моменты был ей невыносим. Он был совсем другим, когда только замечал ее, запыхавшуюся, бормочущую что-то жалкое о причине своего опоздания. Он ведь, верно, всякий раз думал, что она уж не придет, что она садится уж в поезд. Напряжение на мгновение спадало с его плеч, и он как-то слишком уж быстро схватывал ее руку и прикасался к ней губами. Кристина почти ощущала то возбуждение, что переполняло его. Он не был рад или счастлив, нет. Кристина знала, что нужно было ему для счастья… Но он чувствовал, наверное, облегчение. Кристина не знала, как сумела когда-то оставить его. Но знала, почему все-таки сделала это. Она запуталась в себе окончательно. — Отчего вы все молчите, Эрик? — спросила она у него однажды, осмелев. — Отчего не поговорите со мною? Мне было бы это приятно… Или я утомляю вас? Он мельком взглянул на нее, но тут же отвел взгляд. — Нет, что вы, Кристина, вы нисколько не утомляете Эрика, — Он, кажется, усмехнулся. — Просто вы… я хочу сказать… О чем бы вы хотели поговорить с Эриком? — спросил он с видимым смущением. Кристина, остановившись, с удивлением глядела на него несколько мгновений, а после улыбнулась и потянула его вперед. Неужели он просто не знал, о чем можно с нею поговорить?! — О чем угодно, Эрик… Вы ведь знаете столько разных историй!.. Расскажите мне что-нибудь, я с удовольствием буду вас слушать. Она ощутила, как его пальцы обхватили осторожно ее запястье. — Кристина… В его голосе послышалось ей что-то нервное. Ей захотелось вдруг вырвать свою руку из его. Как мог он стать зависимым от нее, от непостоянной и неразумной Кристины? Почему именно ее он увидал в той злосчастной гримерной, а после услыхал на сцене Оперы? Кристина почувствовала себя подлой и бессердечной. «Ах, — подумала она, глядя Эрику в глаза, — а ведь эти прогулки к добру не приведут!»***
Кристина хотела петь. Такого не было прежде. С тех пор, как она сбежала от Эрика. Рауль восхищался ее голосом, он был бы счастлив слушать ее пение каждый день. Да и Кристина была бы счастлива исполнять для него — и только для него! — что-нибудь душевное, раскрывающее крылья за спиной. Но она не могла. Она говорила всем, что потеряла голос, и это было отчасти правдой. Все, что было дано ей Эриком, было сожжено пламенем, охватившим ее и виконта. Но расстроенный инструмент, оставшийся у Кристины, был вовсе не безнадежен. Она могла бы заниматься. Но это было кощунством для нее. Зачем петь, если не можешь вложить в пение свое душу? Кристина поклялась забыть об этом навсегда, чтоб не тревожить воспоминаний. А теперь… Теперь ею овладевало давно уж забытое чувство. В душу ее словно бы возвратилась слышная только ей музыка, пронизывавшая всю ее насквозь. То была музыка отца. Он сочинял что-то, да только не очень много. Он говорил, что музыку должны сочинять лишь те, кому помогает само небо, посылая Ангелов Музыки. Отец никому не играл свою музыку. О ней знала только Кристина. И вот теперь музыка эта вернулась к ней. Это было вдохновение, и Кристина была поражена им до слез. Ей вдруг стало легче, словно бы ее что-то согревало изнутри. Она с упоением стала вспоминать о тех временах, когда пела на подмостках Оперы. Но теперь она боялась. Боялась петь, страстно желая этого. Ей чудилось везде присутствие Эрика. Он, наверное, услыхал бы ее голос, а она не желала этого. Она знала, что пути назад уж точно не будет, если пение ее вновь тронет его. А еще — и это было второй по важности причиной — она боялась сфальшивить. Эрик никогда не простил бы ей этого. Как ему удавалось возвращать ее к жизни? Почему он всегда возвращался к ней и после всего, что она творила? Кристина качала головой, признавая, что совсем не понимает его. Пора было уезжать. Но прежде — еще свидание… Одно. Быть может, два. Кристина плакала. Она не знала, как положить этому конец.
Примечания:
Автору интересно мнение читателей о работе. Буду рада увидеть отзывы, критику)
