Mirrors

      Первый раз Скотт МакКолл видит их в семь лет.       Это происходит в душный летний день. Он вместе с мамой ходит по магазинам, закупаясь на ближайшую неделю.        Ему всего лишь семь, и он очень гордится тем, что ему доверили катить пока что пустую тележку. Скотт вертит головой и пытается найти любимые хлопья с сюрпризом внутри — он уверен, что в этот раз попадется какой-нибудь супергерой вроде человека паука, хотя, если это снова окажется лошадка, он не расстроится, ведь они тоже очень крутые и быстрые.       Неожиданно Скотт слышит какой-то звук. Он удивленно оглядывает проход между стеллажами, но там совершенно никого нет. Мама спокойно выбирает неподалеку молоко и, кажется, ничего не слышит.       Звук снова повторяется, уже чуточку громче — будто какое-то животное попало в капкан.       Скотт бросает тележку и срывается с места. Перед глазами мелькают многочисленные товары и удивленные лица людей, воздух разрывает легкие и он почти задыхается, но не останавливается до пустой парковки у выхода. Тогда что-то, будто крючок, державшее и тянувшее за собой дальше и дальше, отпускает.       Скотт стоит, упершись руками в колени, и пытается привести дыхание в норму. Когда он поднимает голову, то не видит ничего, кроме пыльной дороги и пары-тройки машин. И тут появляется оно. Скотт не может дать ему названия, ведь такого он никогда не видел раньше. Оно похоже на лисенка, только шерсть у него светло-синяя, как летнее небо, а хвост не один — целых три.       Существо пищит и смотрит так потерянно и напугано, когда Скотт тянет руку, но после острожной ласки как-то быстро расслабляется и даже успокаивается. — Неплохо для первого раза, — говорит кто-то рядом. Скотт от неожиданности вздрагивает и оборачивается.       Перед ним высокий мужчина, у него добрые и спокойные глаза, почти как у мамы, а еще от него исходит запах неизвестных трав и каких-то медикаментов. — Я — Дитон, — он забирает странного лисенка из рук Скотта, который смотрит чуть исподлобья и сверкает влажными от подступающих слез глазами, — и я буду тебя учить.

***

      Как он вернулся обратно в прохладу магазина, и почему его отсутствия не заметила Мелисса, Скотт совершенно не помнил.       Только вот уже вечером он начинает видеть то, что не предназначено людскому глазу.       Они были совершенно везде, а еще они чувствовали, знали, что теперь никак не скрыты от маленького человека.       Среди них были хорошие и добрые, множество фей и духов появлялось после наступления первых сумерек. Они скрывались в отсветах далеких звезд, а голос их был мелодичен, тих и легко перебивался шумом с улицы. Поэтому они подлетали совсем близко, не чувствуя страха, и перезвоном колокольчиков рассказывали о чудесных волшебных странах. Скотту нравилось с ними разговаривать, это было лучше любых сказок.       Но бывали и плохие, те, чьи имена запрещалось даже произносить и они приходили сами. Сливались с тенями, не исчезая до рассвета, и от них невозможно было спрятаться. В такие ночи Скотт плакал беззвучно и боялся. А потом слез просто не осталось.       И спустя пару лет Скотт перестал убегать.       Дитон говорил, что это правильно, так и должно быть. Скотт часто приходил к нему на работу в ветклинику, как оказалось, мужчина был ветеринаром, а еще хорошим учителем. Почти каждый день Скотт тренировался под его чутким присмотром ( не ) видеть их. Мальчик рос и учился, как договариваться и как обманывать их, притворяясь таким, как все.       И как любить их.       Каждое слово Дитона запоминалось, вырубалось на всю жизнь в просторах памяти, ведь за свою ошибку он мог поплатиться больше, чем жизнью.       Видящие не живут долго, любил повторять он, устало прикрывая глаза.       А потом, когда Скотту исполнилось шестнадцать, он по официальной версии полиции просто пропал. Наверное, правду знал один лишь только Скотт — Дитон ушел туда, откуда никто никогда не возвращается. Ушел туда, куда однажды уйдет и сам Скотт

***

      В день поминок было слишком холодно, люди кутались в теплые вещи, пряча свою душу в меховые куртки и шарфы. Дитона хоронили молча, пустой гроб не требует никаких церемоний. Но Скотт все равно пришел, чтобы проститься в последний раз и сказать спасибо. Глаза жгло огнем, а внутренности никак не хотели распутываться из морского узла. Эта была боль, о которой нельзя рассказать, но которая может сломать по щелчку пальцев. Мир казался туманным и таким до одури бесполезным, пустым.       А Дитона больше просто не было.       Скотт не помнил, сколько он провел времени на кладбище, пальцы рук плохо слушались, когда он положил обычный венок из полевых цветов на могилу без подписи.       Едва нежные лепестки коснулись рыхлой земли, раздался заунывный вой. И Скотт, как тогда, много лет назад, пошел на звук.       На кладбище он был не один.       Около старой могилы, на железной кованной скамейке сидел он. Черный человек. Высокий и тонкий, с слишком живым лицом.       Он сидел и раскачивался из стороны в сторону, обняв себя руками и шепча еле слышно себе под нос. — Клаудия…. Клаудия…. Моя светлая ведьма! Моя! Моя! Моя! Почему? Почему ты меня не послушала, почему ты меня не позвала? Нечестно! Ты выиграла! Выиграла, выиграла! И ушла… Клаудия!       Голос его становился все выше и выше, пока не достиг оглушительного крика. Скотт почувствовал, как по шее потекло что-то липкое, неприятное. Кровь.       Он все продолжал кричать, не останавливаясь, пока не начал задыхаться. А потом и вовсе затих, закрыв лицо бледными руками.       Только тогда Скотт смог пошевелиться. Он подошел и коснулся кончиками пальцев чужих плеч, сказал: — Не нужно плакать, это ничего не вернет. И я думаю, ей там будет лучше.       Черный человек убрал худые ладони от лица и резко обернулся.       Его глаза не были человеческими: светлые, с неясными искрами, отблесками слез, они были янтарного цвета, и они засасывали черными дырами. Именно эти глаза сейчас смотрели на него с таким удивлением: — Ты видишь…. Видишь. Ты видишь меня!       Он легко соскользнул со своего места с невиданной грацией и встал перед ним на колени, вцепившись длинными пальцами в серую футболку. — Как твое имя?       И, не в силах оторваться от светло-желтых глаз, нечеловеческих, Скотт назвал свое имя.       И почему-то поверил этим мертвенно ледяным рукам, и пошел за ним плечом к плечу в лабиринт сломанных зеркал. — Меня зовут Ногицунэ, но зови меня Стайлз, — говорил он и смеялся, обнимая Скотта за плечи, прохладными губами касаясь горящей медленно кожи.       Скотт тонул в безумных снах, полных оживших легенд и нечеловеческих глаз.       Стайлз говорил и говорил, не умолкая, но его голос сплетался с мыслями Скотта, не нарушая внутренней тишины, но гармонируя с ней. Стайлз говорил и говорил, смеясь и плача, слишком эмоционально кидаясь из одной грани в другую, он был чистой энергией.       И когда пришло время уходить, он поцеловал его сухими губами, спрашивал, выпуская из зеркала: — Ты будешь помнить? Всегда видеть, слышать, чувствовать, никогда не забудешь? Ты вернешься?       И Скотт, не сомневаясь, шептал, боясь открыть глаза: — Да, да, да.       И он вернулся.       Скотт никогда не умел врать.