Mirrors

      Стайлз медленно отрывается от своего занятия, смотрит до ужаса насмешливо, выставляя расширенные зрачки напоказ, улыбается хитро опухшими алыми губами. А потом, Господи боже, ныряет ниже, легко раздвигает бедра и жадно облизывает плотно сжатое колечко мышц.       Скотт потрясенно выдыхает и вцепляется дрожащим пальцами в измятые простыни до оглушающего треска ткани.       А Стайлз, Скотт готов поспорить, довольно щурится, получая удовольствие от такой изощренной пытки. Он не обращает абсолютно никакого внимания ни на просящие стоны, ни на угрозы и откровенные проклятья, растягивая Скотта медленно и со вкусом, пока между ног не начинает хлюпать от слюны и спермы. И лишь потом входит сразу, одним слитым движением. Скотт крутится, вертится, как на адовой сковородке, в попытках увеличить площадь соприкосновения, обвивает всеми конечностями, как единственную константу мира.       И на какое-то мгновение действительно кажется, что они стали одним целым.       А потом Стайлз начинает движение, быстро наращивает темп, и у Скотта взрывается воздух в легких, а перед глазами - звезды. И он может лишь бесстыдно подмахивать бедрами навстречу и стонать имя, выученное вместо молитв.       Скотт раскрывает рот в беззвучном крике и бездумно смотрит в лицо Стайлза, искаженное подступающей судорогой.       Их срывает вместе, одновременно.       Стайлз обмякает и целует слишком откровенно в своей нежности влажный от пота висок. Прижимает к себе и ласково что-то шепчет горячечным шепотом.       Перед тем как уснуть, Скотт убеждает себя, что ему показалось нечто темное и древнее в родных нечеловеческих глазах.. ***       Ночной ветерок проходится по открытой спине. Кожа мгновенно покрывается тысячами мурашек, и сон слетает с тихим шорохом листвы за окном. Скотт переворачивается набок. Часы мигают три раза. Три часа утра. Полночь души.       «По статистике, именно в это время совершается большинство убийств», - мимолетно мелькает в мыслях какой-то научный факт, подцепленный в необъятной сети. Скотт ощутимо вздрагивает и переводит взгляд на уже пустую половину кровати. Ладонь обжигает холод подушек и Скотт отдергивает руку, как от сухого льда.       Легкое жжение в области поясницы не даёт покоя, и МакКолл со вздохом идёт в душ.       Больше он не может заснуть до самого рассвета, бесцельно перебирает вещи, раскиданные по комнате, перекладывая их с месте на место. Ближе к семи часам раздаётся едва заметный щелчок двери - пришла с дежурства Мелисса. Ее шаги стихают у нее в комнате и, как только это происходит, Скотт быстро собирает вещи и также тихо уходит в школу, оставив на столе остывающий завтрак и записку для мамы.       Но по дороге он не может избавиться от смутного чувства беспокойства, поселившегося где-то между ребрами. И оно становится только сильнее, когда обычно шумные, обезумевшие от бушующих гормонов в крови подростки ведут себя необычайно тихо, сгрудившись маленькими толпами и вполголоса обсуждая что-то, словно объединенные одним общим событием, с застывшими на лицах скорбными масками.       Они выглядят слишком взрослыми, будто постарели на несколько десятков лет.       Некоторые косятся на него с неприкрытой липнущей жалостью, другие же в открытую глазеют, и Скотт сильнее горбится под этими взглядами, ощущая себя каким-то раненным зверем, выставленным на потеху неискушённой публике.       Какая-то чужая рука дотронулась до его плеча, МакКолл с удивлением узнал Дэнни - парня, вместе с которым у них был только английский. Да, они почти не общались, но знали имена друг друга и иногда садились вместе.       Но... И его взгляд был таким же - излишне понимающим, будто именно сейчас Скотт должен забиться в конвульсиях. С таким лицом врачи говорят о неизлечимости болезни умирающему больному. — Кира... Вместе с родителями погибла ночью из-за пожара, — наконец просто сообщает он, но, еще до того, как фраза была произнесена, Скотт словно уже знал, чем же она закончится.       Коленки некрасиво подгибаются, но МакКолл не чувствует ни рук, ни ног. Все тело словно стало чужим. — Кира, — проговорил он, невидяще уставившись перед собой. ****       После, кажется, его напоили чем-то успокаивающим и разрешили уйти пораньше домой.       Он не помнил ни как именно он добрался, ни как чуть не потерял ключи из-за неверных пальцев.       Дверь распахнулась сама: его ждали, прекрасно зная, что вернётся.       И, видя перед собой такого домашнего Стайлза в слишком растянутой футболке, которые он мог часто таскать у Скотта, нельзя было просто выдержать.       Нельзя.       Судорожно выдохнув, МакКолл подался вперед в подставленные объятия, что-то бормоча, бесконечно долго объясняя, глотая окончания и целые слова, пока не говорит просто “она умерла“, и это объясняет все.       Стайлз ласково гладит его по спине и плечам. — У тебя все еще есть я и тебе не нужен больше никто, — шелест раздается в ухо, и от этого Скотт вздрагивает мелко, почти отстраняясь, словно от пощечины. — Я так любил тебя. — Неправильно. Ты так меня любишь. — Я так тебя люблю, — отзывается эхом он.       Лицо Стайлза внезапно бледнеет, на выцветшей коже неожиданно сильно видны родинки. Скотт бы мог с закрытыми глазами указать каждую, но сердце бьется так глухо. И этот звук напоминает удары уставшего кулака о закрытую дверь. — Я... — тихо начинает он.       И как ему сказать, что он чего-то сейчас боится? Что внезапно он почувствовал начало конца? Того самого конца, после которого не будет никого и ничего во всем мире. — Ты у меня был и до этого, — слабая улыбка и ложь повисают сладковатым ядом между пустых строк.