Gravity

      Они были такими разными, совсем непохожими, отдаленными. Два противоположных берега глубокого таинственного океана; бесконечное пространство небесного свода и плотная сырая земля; цветущая, сверкающая, полная прекрасных цветов и теплых ветров весна и золотая, увядающая, укрывающая мир множеством крыльев погибших бабочек и завывающая хладными вихрями осень. Слишком много несовпадений; бесконечная близость.       Оба были одиноки — две потерянных души, сгребающие остатки своего счастья, которое пылью разносилось по грязному и мрачному миру. Два человека — одна боль на двоих. Они словно две части, которые не имеют сил существовать по отдельности, куски пазла, неподходящие больше ни к чему.       Она никогда бы в жизни не подумала, что найдет свой покой рядом с человеком другого мира, другой жизни, других понятий и нравов.       Он бы ни за что не поверил, что свое спокойствие и умиротворение найдет в человеке, в женщине, кажущейся чересчур идеальным миражом.       Они оба зашивали свои боевые раны, залечивали друг друга, исцеляли, даже не замечая. Уничтожали бесконечную пустоту потерь, кровоточащие раны измученной души, скребущие в бездне воспоминания, которые не желали покидать своего жилища, с особой точностью давая знать о себе в самые неподходящие моменты, ударяя точно в цель, словно играли в дартс.       Но после шторма всегда наступает затишье. И сейчас, лежа в теплых объятиях, словно под куполом заботливого крыла, она ощущала это всей душой, каждой клеточкой тела. Здесь было хорошо, здесь было тепло, было уютно — это был дом. Тот дом, который они без конца искали, бившись о сотни дорог, тысячи путей, миллионы шансов. Тот самый дом, в котором…       Она засыпала, словно маленькая девочка, под тихий и успокаивающий голос любимого мужчины, не смея забыть хоть одну деталь, одно слово, букву. И она слушала бесконечно долго, погружаясь и утопая в этом сладостном забвении чувств и мыслей. Успокаивающая тишина, будто бальзам на душу, и его прекрасный голос, как трепетные ранние лучи восходящего солнца. И он, также как и утренняя звезда, отгонял тьму, поглощал ее и уничтожал без остатка. Время вокруг замерло, часовая стрелка перестала сотрясать воздух, и, кроме их любви, их успокоения, вокруг не существовало больше ничего. Только их по-особенному великолепный мир.       Все шло своим чередом, так гладко и легко моменты ложились глубокими нотами на осиротевший стан, создавали утонченно-прекрасную музыку сладостных чувств, чтобы в далеком будущем заблудшая душа музыканта возродила произведение из неподъемного пепла. Вновь зажгла бы вечные огни расплескавшихся мечтаний. Породила нечто восхитительное.       Он читал для нее, то дотрагиваясь пальцами сухих пожелтевших, затертых страниц, то прикасаясь к ее неповторимому золоту волос. Он будто сравнивал эту женщину со всеми наилучшими вещами этого мира, раз за разом убеждаясь, что ничто не может быть лучше нее. Никто не может быть лучше нее. И он уносил с собой эти мгновения, уповая на их светлое будущее, пока не погаснет свет родных глаз. А свет этот не мог затмить даже самые яркие, прелестные солнечные лучи, от которых мужчина так усердно прятал свой взор. Они могли ослепить его, но он и так был слеп, полностью отдавшись, доверившись, возложив свой неисправимый океан чувств на ту единственную, что вела его через страны, миры, время.       Непривычно. Совсем не так, как обычно бывает, совсем не то, что, как правило, должно окружать их. Так странно, тихо, умиротворенно, так по-домашнему. Их личный дом, в котором…       Он ценил каждый миг, когда они были рядом, когда вокруг такие знакомые и родные вещи, когда он слышит каждый ее расслабленный вздох. Чувствовал себя мужчиной, нуждающимся в чистоте воздуха, в светлости мыслей и сиянии души. И он читал для нее, словно это являлось чем-то важным и утерянным, тем, что оба упустили так давно, что и не упомнишь количество стремительно улетающих в ничто годов. Он тянулся К ней, как увядший цветок к солнцу, и она к нему, как диковинная птица к морю. И он никогда не перестанет смотреть ей вслед, когда она покидает его, трепетно касаться ее руки, отворять дверь их дома; его сердце никогда не перестанет биться так часто рядом с этой женщиной. Всегда будет выбирать только ее.       Он дочитывал последние строки, а голос его становился все тише и тише, пока все вокруг не перестало звучать. Она забывалась, путаясь в лабиринтах сознания. Так и оставались в объятиях друг друга, словно изысканная скульптура, вылепленная самой Афродитой. И ничто, и никогда не потревожит их.       Это было нужно ей. Это было нужно ему. Они оба нуждались в этом.