Gravity

      Зима прекрасна. Мягко и нежно падают с небес белые кружащиеся снежинки. Мерзнут щеки, заледеневшие пальцы не спасают даже вязаные варежки, снег цепляется за людей, одежду, голые деревья и замирает в воздухе, опускаясь совсем тихо, бесшумно; осень забывается, листья больше не заполняют своим громким шепотом воздух. Даже люди не произносят больше ни слова, бредут, не поднимая глаз, по заснеженным дорогам. Вокруг все бело, словно мир становится светлым и чистым. Завораживает. Умиротворяет.       Эмма Свон считает, что ничего нет очаровательнее зимы. Зима — единственное время года, когда она чувствует себя действительно прекрасно. Мороз, свежесть, желание попасть в теплый дом, который на три месяца становится более уютным, чем в иное время, и постоянное предчувствие чего-то хорошего, волшебного, сказочного — все это делало Эмму чуточку счастливее.       Она спешит. Перебирает новыми зимними сапожками рыхлый снег и смотрит только вниз, чувствуя, как на волосы и на ресницы легко опускаются и мгновенно тают снежинки. Опускаются и тают…       Снег сегодня идет весь день, и Эмма не знает, что еще могло бы осчастливить ее больше. Разве только… Нет, теперь нет, ведь все иначе, сейчас все совсем по-другому. Она скрывает печальную улыбку, опуская подбородок, и прячет лицо в воротнике теплого пальто. Эмма убирает руки в карманы и понимает, что в который раз забыла надеть варежки. В который раз…       Она приближается к знакомой скамье и замедляет шаг, а вместе с шагом замедляется и ее сердечный ритм. «А разве могло быть иначе?» — спрашивает она себя. Руки Эммы выскальзывают из нагретых флисовых карманов, и на несколько длительных секунд она нерешительно замирает, вздыхает. Снег, кажется, зависает в воздухе, не кружится. Эмма глядит на скамью, а затем ладонями смахивает с нее снег, замечая знакомое коричневое исцарапанное дерево. Холодно, здесь так холодно…       Мягко дует ветер, и она щурится, складывая мокрые от растаявшего снега ладони на коленях. Эмма наконец поднимает глаза, неуверенно оглядывая сугробы, заснеженные деревья, величественные горные хребты. Горы. Она так скучала по горам. Высокие, гордые, неприступные — они покоряют ее сердце раз за разом. Но покорили ее сердце не только они. Эмма вздыхает вновь и переводит взгляд на извилистую дорогу, которая спускается вниз по склону; затем смотрит на пустующую часть скамьи и погружается в воспоминания, словно в водопад солнечного луча. Она вспоминает, потому что воспоминания — то единственное, что может согреть ее здесь. И тело, и сердце, и душу.       — Никогда прежде не видел горы так близко.       Эмма поворачивает голову, недоверчиво оглядывая сидящего рядом мужчину. Первое, что приходит ей на ум — «странно». Сначала она совсем не понимает, к ней ли он обращается, или же это всего-навсего мысли вслух — она сама часто замечает за собой такое — а потом хмурится, отворачиваясь. Какая разница? Ей уже становится тревожно и хочется покинуть скамью прямо сейчас. Эмма не любит странностей.       — Вы здесь не впервые, так ведь? — снова произносит незнакомец, и она сразу же отметает вариант «мысли вслух».       Она не любит контактировать с незнакомыми людьми, даже сейчас замечает, что сидят они на разных концах скамьи, хотя изначально она сидела посреди.       Эмма поджимает губы и собирается подняться, но отчего-то не решается, просто кладет ладони по обе стороны от себя и опирается на них, чуть наклоняясь.       — Я совсем вам надоел? Прошу прощения…       Она снова поворачивает голову и смотрит на мужчину, но он лишь завороженно разглядывает горы. Эмма думает, что ничто не сможет убрать такой детский восторг из его искрящихся глаз. Ей хочется улыбнуться, но она одергивает себя.       — Да, я здесь не впервые, — неожиданно говорит она.       С минуту Эмма и незнакомец не сводят друг с друга глаз, молчат. Оба поражаются тишине, которая вдруг окружает это место, даже ветер перестает разметать снег. Эмма отводит взгляд первой, но краем глаза замечает, что мужчина на пару мгновений задерживает на ней взгляд, затем снова смотрит на остролезвенные горные хребты. Уголки ее губ дергаются, и она позволяет себе небольшую улыбку.       — Здесь так… спокойно, — бормочет он.       — Спокойно, — эхом проговаривает она.       Он молчит. Снег легко продолжает укрывать землю. Недалеко от гор кружат птицы. Она боится нарушить такую особенную тишину, которая впервые не кажется ей глухой. Тихо, ветрено, комфортно. Она совсем не хочет уходить.       — Вам не холодно? — наконец спрашивает он.       — А вам?       Незнакомец приподнимает брови, когда Эмма поворачивается, чтобы ответить. Она прячет руки в карманы и еле заметно пожимает плечами.       — Что ж, думаю, мы оба замерзли, — он наклоняется вперед, поднимаясь со скамьи. — Я сейчас, — говорит он будто сам себе, опускает голову, озадачено роясь в карманах брюк.       Как только мужчина отворачивается, она тут же смотрит ему вслед, позволив себе разглядеть его. Он идет не спеша, но в то же время и не медлит, доходит до навеса, из-под которого без конца выходит белоснежный дым, останавливается. Эмма замечает серьезность и сосредоточенность в его профиле, когда он оказывается боком к ней. Поразительно, как его мягкие черты словно мгновенно замерзают, теперь он совсем не выглядит расслабленно.       Чай. Он приносит ей чай. Теплый, вкусный, умиротворяющий чай, который она изначально принимает с недоверием. Но она не может солгать самой себе, ведь мужчина рядом, без сомнений, кажется ей приятным. Он продолжает говорить совершенно ни о чем: о горах, о зиме, о своих чувствах. И Эмма слушает, сама не замечает, как начинает улыбаться, как делится и своими мыслями, как остывает на донышке бумажного стаканчика чай.       «Чай» — думает она, счастливо вздыхая, — «чай…»       Эмма улыбается. Ком встает у нее в горле, руки незаметно подрагивают, ее плечи опускаются и поднимаются все чаще, но она одергивает себя… Это место, куда не должно добраться горе. И оно не доберется. Она не позволит осквернить единственный клочок земли, единственное пристанище, где она может чувствовать себя прекрасно. Здесь небо так близко, и горы словно стоят непоколебимой стеной. Она чувствует себя защищенной. Но ей так холодно, она так сильно замерзает, что не спасает даже воротник зимнего пальто. Эмма глядит на дорогу, спускающуюся вниз по склону, извилистую, практически безлюдную, замирает. Замирает…       Это его вина. Это все его вина. Эмма смеется так, как не смеялась, кажется, никогда, и в этом виноват только он. Ее ноги разъезжаются в стороны, и она не успевает поправлять постоянно слезающую шапку. Снежинки цепляются за ее волосы, вылезающие из-под шапки, укрывают ресницы. Мороз касается ее щек, она чувствует, как они буквально горят. А, может, дело и не в морозе…       Он едет рядом, лыжи словно продолжения его стоп — так умело он скользит по белому ковру. Шапка на его голове выглядит слишком нелепо, но он все равно не перестает натягивать ее сильнее. Снег снова идет весь день…       — Стой! — кричит, одновременно выдыхая, Эмма. — Эй!       Мужчина оборачивается, улыбается, стягивает шапку. Она, запыхавшись, подъезжает к нему.       — Я больше… не… могу, — произносит Эмма, опираясь на лыжные палки, и пытается сдуть с лица прядь волос.       — Я думал, ты хотела научиться кататься на лыжах, — он хмыкает и помогает ей избавиться от назойливых волос, щекочущих лицо.       — Хотела, — кивает она. — Но я думала, это будет веселее.       — Веселее? — удивляется он, а потом молчит, думает. — Ну, если это для тебя скучно, хорошо, что я отказался от первичного плана…       — Что за план? — интересуется Эмма.       — Да так, ерунда… — он чешет за ухом. — Сейчас я понимаю, что рассказывать тебе правила катания на лыжах было бы смешно, все-таки практика зачастую интереснее теории.       Она вновь замечает то, что мужчина не прекращает размышлять вслух.       —…сначала нужно убедиться, что крепления надежные, затем осмотреться…       — Хорошо, хорошо, — прерывает она его. — Я поняла тебя. Давай лучше поедем дальше.       Он кивает, отворачивается.       Эмма сглатывает, вздыхает, и мельком глядит на небо. Снег замедляет свой танец, практически исчезает.       — Погоди, — вновь останавливает она его, но передумывает. — Ладно, неважно, — выдавливает улыбку.       Она боится, что он заметит, как перед ней вырастает ледяная стена, как в ее взгляде начинают кружить снежинки, поэтому быстро отворачивается и старается говорить как можно бодрее.       — Нам стоит вернуться, мы заехали уже достаточно далеко.       Эмма разворачивается, даже не смотря, куда ступает, и внезапно чувствует, как резко и быстро скользят ее лыжи. Ее сердце опускается, на мгновение она словно слепнет от страха, бездумно жмурит глаза, а затем чувствует боль.       Она не дышит, время вокруг замирает, осознание приходит слишком медленно, и она понимает, что даже не успела закричать. Слишком неожиданно, слишком грубо. Она чувствует, как в подмышки врезается что-то твердое, а затем оказывается на земле, наконец выдыхая.       — Эй! Ты в порядке?       Эмма открывает глаза и с ужасом понимает, что сидит на краю склона. Отсюда горы видны еще лучше, их неровности выглядят четче, и снег, укрывающий верхушки, похож на одно полотно. Страшно. Красиво.       — Я… — пытается произнести Эмма, но не находит, что сказать.       Она поднимается с земли осторожно, и мужчина помогает ей, подавая шершавую руку. Пламенное сердце колотится слишком сильно, она чувствует, но страх, кажется, отступает. Быстро придя в себя, Эмма смахивает с одежды снег, и наконец смотрит на напряженного мужчину, который так и не убирает ладони с ее плеча.       — Я Эмма, — говорит она и смотрит ему в глаза.       Он снова удивлен, снова приподнимает брови, а затем позволяет себе небольшую растерянную улыбку.       — Киллиан, — неуверенно произносит он.       Ей не кажется странным, что его так зовут, она будто и так знала об этом. Эмму также не смущает, что имена друг друга они узнают только сейчас, встретившись лишь во второй раз, но она почему-то верит, что уже знает его достаточно хорошо. А потом она начинает смеяться. Упирается ладонями в колени и смеется, утирает выступившие слезы по краям глаз.       Эмма замечает, как хмурится Киллиан, глядя на нее, как эмоции на его лице сменяют одна другую, но он не говорит ровным счетом ничего. Он понимает.       — Прости, — шепчет она, замолкая и оставляя на лице улыбку. — Я просто испугалась.       Его лицо тут же озаряет улыбка, такая нежная и искренняя… как будто она и есть отражение его души.       — Идем. Нам стоит согреться, выпить чай.       Киллиан хватает ее руку так непосредственно, так же усаживается перед ней на колени, помогая открепить лыжи, а после они вдвоем легким шагом направляются к полюбившейся за пару мгновений скамье. За их спинами остается лишь воющий ветер, сонные деревья и бесконечная белая скатерть.       Снег начинает идти сильнее, но Эмма не замечает. Она плачет, сгорбившись и зажав рот рукой, и не может перестать. Горячие слезы растапливают снег, попадающий ей на лицо. Обида накрывает ее с головой, она снова вспоминает о несправедливости земной жизни. Она не хочет больше думать о Киллиане, потому что все остальные счастливые моменты происходят не здесь. Для этого места остается всего один, последний. Это лишает ее веры, надежды. Но она продолжает вспоминать, невзирая на то, как хочется закричать, разозлиться, уйти отсюда и больше никогда не возвращаться, больше никогда…       Дом. Это и правда выглядело как дом. Она сидит на диване с любимым человеком, глядит на потрескивающий в разговоре камин с бормочущими щепками и прикрывает глаза, когда глубоко вздыхает. Киллиан сидит рядом, поглаживая рукой ее плечо, и что-то рассказывает. Она слушает, правда слушает, хотя совсем не вникает в суть, но он и не просит. «Мысли вслух» — называет она такие моменты, и это то, что делает Киллиана особенным для нее.       Конечно, в руках она держит чашку чая, наслаждаясь мгновением. Год. Целый год они знают друг друга, верят друг в друга, и любят — сильно, глубоко, искренне.       Это третий раз, когда они приезжают в горы, и этот раз не кажется ей более особенным, нежели предыдущие. Им всегда одинаково хорошо здесь. И дом, который Киллиан забронировал для них, является приятным дополнением.       Эмма изредка переводит взгляд на окно, замечает рой снежинок, пролетающих мимо. В такие моменты на душе царит лишь спокойствие, умиротворение, ей хочется прижаться к Киллиану еще сильнее и остановить время, чтобы так легко было всегда.       В доме так хорошо, так тепло, и Эмму клонит в сон. Она сопротивляется, трет пальцами глаза, но ничего не выходит. Снег за окном кажется таким буйным, и оконное стекло наверняка ледяное, так что в конце концов она просто поддается, расслабляется, чувствует поцелуй на своем лбу и дрейфует.       Эмма Свон никогда не думала, что может быть так счастлива.       Она понимает, что не стоило сюда приезжать. От нахлынувших воспоминаний ей становится еще холоднее. Она дрожит, всхлипывает и сильно жмурится, пытаясь перестать плакать. Не получается. У нее ничего не получается.       Она стирает с щек слезы, достает платок из кармана. Снега, падающего с неба, становится меньше, и горные хребты теперь видны более отчетливо. Эмма смотрит на них и глубоко вздыхает. Касается ладонью скамьи, выдавливает улыбку и стирает последние слезы. Киллиан не хотел бы видеть ее такой. Через несколько минут она понимает, что щурится, и только через некоторое время осознает, что из-за гор поднимается солнце. Солнце…       — Никогда прежде не видел горы так близко.       Эмма улыбается шире, шмыгает носом. После резко поворачивает голову вправо, не дышит, смотрит. Она видит его, того мужчину, по которому скучает, плачет. Его мягкие черты, нежность в искрящихся глазах. Рука Эммы дергается, и она успевает приподнять ее, но затем моргает… Все исчезает. Иллюзия, обман, ложь. Рядом сидит совсем иной мужчина, не ее, не тот, что готов был отдать все ради нее. Когда она осознает, что смотрит в чужие глаза слишком долго, то поспешно поднимается, прячет руки в карманы и уходит. Ни оборачиваясь, ни плача, ни смеясь. Эмма больше не спешит, бредет медленно, чувствуя лучи солнца на своем лице. Снежинки больше не цепляются за ее одежду и волосы, а в спину дует сильный ветер, словно прогоняя ее прочь. От несчастья, от горя, от беды.