Теплее

…Он духов в мир ведет. И путь огня Ждет меня. (с) Пять Стихий.

В предрассветный, самый темный час ночи загробную реальность захлестывает что-то невообразимое. Мгла выворачивает наизнанку весь цирк, раскинувшийся на холмах мира мертвых. Она дергает за невидимые ниточки и спускает занавес небес ниже. Настолько низко, что цирк уродов Эльзы Марс упирается горбами палаток прямо в лохматые туши грозовых облаков, протыкая их. Тучи кровоточат дождевыми каплями, и ночь спешно зализывает раны клубящимся мраком. Непогода быстро набирает масштабы, подстраивая все вокруг под свою мелодию. Гром яростно, с отдачей бьет в барабан, а солирующий воющий ветер швыряет все больше, и больше, и больше капель-аккордов в хилые тельца палаток, пока их стены-бока тяжело поднимаются и опускаются, будто задыхаясь от ворвавшегося в эти края шторма. Мир мертвых замирает и захлебывается в набирающей обороты стихии. Нужно не так много времени, чтобы музыка грозы зазвучала в полную силу. Уже через несколько минут все кругом мокро и грязно, однако воздух пропитан таким невообразимым запахом, что сидеть в шатре кажется просто невыносимым, поэтому Эльза Марс выскальзывает наружу, накинув на плечи свое излюбленное концертное боа, словно собираясь выступать прямо там – под разыгравшейся стихией, подпевая беснующемуся ветру, подставляя лицо под холодные плети ливня. Холодные плети. Умерев, Эльза с удивлением узнала, что ощущения и чувства после смерти никуда не теряются. Только вот холод становится особенно пронизывающим. И краткие мгновения тепла, возникающие, когда Эльза подносит руку к пламени костра или кутается в бесчисленное количество своих модных одеяний, – этого слишком мало. Недостаточно, чтобы прогнать нескончаемый лед, оплетающий душу, лишившуюся собственного горячего, живого тела. Но лучше уж делить холод с ее любимыми уродливыми детьми, чем медленно угасать там, среди чужих, ненавистных ей людей, верно? Эльза Марс шествует между пустыми рядами, тянущимися от сцены и до бесконечности. Эльза Марс идет сквозь дождь, не разбирая дороги; слушая, как невидимые в темноте капли почти бесшумно соприкасаются с твердой землей, стучат по деревянным скамьям и со смачно-торжественным речитативом бухаются в расползающиеся тут и там заплатки грязи. Эльза Марс начинает одну из песен. Добро пожаловать на представление! Round and round like a horse on a carousel, we go. Will I catch up to love? I could never tell, I know. Иногда Эльза останавливается, поднимает взгляд к затянутому небу и позволяет каплям литься прямо в мертвые глаза. То, что открывается при этом ее взгляду, подергивается дождевой вуалью. Взъерошенные облака над головой сходятся вместе, расплываются, зашивают будущий рассвет тугой, непроницаемой тьмой. Chasing after you is like a fairytale, but I Feel like I'm glued on tight to this carousel. Эльза моргает только затем, чтобы потом заставить капли стекать вниз по ледяным щекам. Нет надобности в проявлении подобных живых штучек, однако сейчас, когда смерть наводнили запахи дождя, грозы и свежести, сами декорации штормовой сцены не дают покоя. This horse is too slow, Как же изменяется все вокруг! We're always this close Эльза поет вместе с ветром под аккомпанемент далекого грома и лихого ветра, покачивая бедрами в свете софитов-молний. Ее шоу сейчас – живее всех живых. И на нее можно смотреть вечно. Завораживающее зрелище. В жизни, в смерти, тогда или сейчас, спустя восемь лет – всегда. Almost, almost, we're a freakshow. Это – первый дождь в новом мире, и Эльза по-настоящему наслаждается им. Ей приятно находиться на концерте стихии. Выступать на одной сцене со стихией. Быть гвоздем ее программы. Эльза устремляет взгляд вперед и наблюдает за тем, как молнии царапают горизонт где-то там – вероятно, в ее прежней реальности. Right, right when I'm near, Сколь же ясно ощущается сейчас истончение границ того, что было и того, что есть. Дождь расставляет все по своим местам. Это… непередаваемо. Эльза Марс особенная. Ее тьма должна вызывать совершенно другие чувства, но невозможно не выделять ее среди прочих душ. It's like you disappear. Эльзе кажется, еще немного – и можно провести рукой по самой сути стихии. Дотронуться пальцами до завесы ливня. Where'd you go? Эльза в очередной раз замедляет шаг, протягивая облаченные в перчатки руки, пропевая следующую строчку уже чуть медленнее, чем того требует первоначальный мотив. Вдалеке раздается новое ворчание грома, а ветер налетает как-то особенно яростно. Эльза замолкает. У Эльзы такое чувство, будто ее сердце снова бьется. У нее перехватывает дыхание, Эльза почти верит, что может дотронуться до небесного огня. Приложить ладонь к мокрому боку дождя, как к чему-то материальному. Эльза хочет дотронуться до грозы, а вместо этого гроза дотрагивается до нее. Чужие пальцы ложатся на плечо Эльзы, пробегаются чуть выше, легко касаясь изгиба шеи, и пропадают. – Вы все также чудесно поете, фройляйн, – у грозы голос Эдварда Мордрейка. Эльза убирает со лба потяжелевшие от воды пряди волос и оборачивается, удивленно вскидывая брови. Эльза собирается ответить на только что оброненную фразу, но выясняет, что отвечать некому: владения цирка пусты. «It’s like you disappear», – эхом отдается в памяти совсем недавно спетая строчка: они расползаются в грозовом воздухе, взлетают к раздробленному на тучи небу и оседают в зеленом тумане. Эльза опускает взгляд ниже. Эльза видит, как вышеозначенный мистический туман, слишком хорошо знакомый ей, тонкими хвостами змеится между скамеек, не накрывая их, огибая многие ряды с двух сторон. Быть может, если бы не эти зеленоватые призрачные сгустки, медленно приближающиеся к хозяйке цирка, изгибающиеся, словно живые, она могла бы решить, будто ей все померещилось: настолько неуловимо то прикосновение, настолько схож с шепотом листьев тот голос. Но Эльза не одна сейчас стоит под проливным дождем. Она прекрасно сознает это. Просто не все можно увидеть сразу. Не все и не всех. Эльза озирается, обводит взглядом окрестности, смотрит сквозь завесу ливня, выискивая глазами хотя бы очертания силуэта двуликого принца. – Прошу Вас, спойте еще, – говорит Эдвард уже с какой-то другой стороны. Где-то за ее левым плечом. И Эльза поворачивает голову на звук его голоса, опять встречаясь с пустотой. Эта мистика могла бы напугать. Но Эльзе не страшно, ведь он уже убил ее. И освободил, ведь в этом мире все идеально. Почти. Не считая… Эльза ежится при порыве ветра, до сих пор временами вздрагивая от холода. К этому еще стоит привыкнуть. Когда-нибудь. – Разве так в Ваших кругах принято захаживать в гости? – Эльза отбрасывает лишние мысли в сторону, продолжая выискивать взглядом мертвого аристократа. Ей любопытно. Заточенная в стенах нового мира, она не может выходить за его пределы и, следовательно, общаться с кем-то за дверью своего личного огромного цирка-склепа. А Эдвард… ну что же, его можно считать за кого-то нового, ведь они почти и не общались при последней встрече. – Мы всего лишь пришли на представление. Инкогнито. Но, право же, я не смог смолчать, когда Вы столь резко оборвали свой номер, – нашептывает ей туман, колыхаясь вокруг нее, меняя оттенки зеленого на глазах, то затухая и почти испаряясь в потоках дождя, то становясь подобным изумрудному пламени. Такое сравнение заставляет замерзшую Эльзу почти инстинктивно протянуть пальцы к одному из сгустков. Как будто оно может согреть, подобно настоящему огню. Однако зеленые языки тумана тут же отступают от руки хозяйки цирка, словно дразня женщину. – Не стоит, душа моя. Мы настаиваем на продолже… – Он настаивает, – к голосу Мордрейка присоединяется второй: хриплый и недовольный. – И он заявился на самодельное подобие концерта. Что до меня – шоу просто отвратительно. Здесь, в мертвом мире, голос Второго Лица звучит увереннее, яснее, без тяжелого проговаривания по слогам еле различимых фраз: ему – творению судьбы иного рода – явно легче разговаривать с мертвыми, чем с живыми. Слушая этот краткий диалог где-то в небытие, Эльза кивает самой себе. – Я понимаю, что у каждого свои представления о том, как следует вести себя на выступлениях, – деловито начинает она, – особенно если речь идет о номерах таких звезд, как я. Но постарайтесь меня понять, мальчики, с определенного момента своего существования я ненавижу наблюдателей. Надеюсь, от меня сейчас не потребуют объяснять их отличие от зрителей? – Ах, наблюдатели! Воспоминания! – возбужденно восклицает хриплый голос. – Боль! А помните свет камеры и характерный звук вращающейся ручки привода? О, эти пощелкивания! Будь Эльза живой, она бы побледнела. – Этот вкус наркотика на губах! Требования выпить еще, холод бокала в дрожащих пальцах, идущая кругом голова и обманчиво мягкий атлас постели, на которую вы в последний раз легли целой. Мертвая Эльза не способна показать все, что испытывает сейчас, даже если ей этого хочется. Она просто сжимает губы в тонкую упрямую линию, гордо вскидывает голову и решительным, быстрым шагом направляется обратно – к оставленному далеко позади шатру. Гроза по-прежнему аккомпанирует прерванному номеру, однако выступать желания уже нет. – Фройляйн… Она игнорирует голос призрака, спеша поскорее вернуться к себе. Она старается не смотреть на туман внизу, по бокам и позади. Она уже окружена присутствием Мордейка: он везде. И от этого, принимая во внимание его мерзкое Второе Лицо, ей неприятно находиться здесь. – Постойте, фройляйн, – туман перед ней сливается, срастается, сходится из клубящихся частей в одно целое. Эльза вынуждена замедлить шаг, чтобы не налететь на мужчину перед собой. Она пренебрежительно хмыкает и обходит «препятствие». Эдвард смотрит на циркачку, затем – на оставшиеся, снова разрастающиеся сгустки тумана, потом неодобрительно хмурится и поднимает глаза к темному небу. Туман послушно вздымается выше, следуя за его взглядом, Мордрейк закрывает глаза, и туман становится таким густым, что Эльзе кажется, будто она ослепла в этой зеленоватой мгле. Эльза ругается сквозь зубы, дождь швыряет в лицо колкие, тяжелые капли, а ветер пронизывает насквозь. Сейчас холод ощущается особенно сильно, потому что ничто больше не отвлекает от него. Еще совсем недавно заступница и покровительница, теперь стихия против нее. И надменной, властолюбивой хозяйке шоу уродов абсолютно не нравится происходящее с ней. – Если ты… – Эльза не церемонится с высокими обращениями. Эльза в ярости. Эльза, забывшись, тыкает указательным пальцем наугад, не видя перед собой ничего и не зная, где сейчас находится Мордрейк: – …сейчас же не прекратишь свои штучки, я пойду наугад и переломаю себе все, что только можно сломать об эти чертовы скамейки, стенды и прочие цирковые штуки. А твоей скотской, проклятой персоне это вряд ли понравится, потому что твое особое отношение ко мне рождает некоторые табу, не так ли? Эльза все еще силится разглядеть хоть что-то. Она осторожно поворачивается вокруг своей оси, но назойливая туманная тьма, кажется, не имеет никаких лазеек. Эльзе совершенно не хочется споткнуться обо что-нибудь и даже просто упасть, представая в какой-нибудь нелепой или жалкой позе из-за потери равновесия. Не говоря уже о других, безвредных в ее текущем положении, но не менее отвратительных последствиях. Это было бы унизительно. Эльза блефует. Эльза не будет делать того, что сейчас облекает в угрозы, и они это знают. Все трое. Но дело не в этом. Ситуация вырисовывается не очень хорошая. Эдвард чувствует себя виноватым из-за того, что старые раны Эльзы вновь раскрыты, и что он, в дополнение ко всему, просто не может пересилить себя и отпустить ее сейчас. Эльза ощущает себя униженной и оскорбленной, практически снова уничтоженной, мысленно отбиваясь от призраков прошлого и не имея возможности уйти, не выставив себя в еще худшем, по ее мнению, свете. Второе Лицо Мордрейка чувствует и то, и другое, привычно пропуская через себя чужие эмоции и подпитываясь ими. – Теперь шоу идеально, – довольно заключает оно и широко-широко улыбается. Эльза высказывается о происходящем крепким словцом, Эдвард обходится деликатным молчанием, стискивая зубы и сжимая крепче трость. – Фройляйн, давайте просто поговорим, – предлагает Мордрейк, приоткрывая глаза и пробегаясь пальцами по воздуху, словно играя на клавишах ветра: туман исчезает совсем. Эльза пару раз моргает с непривычки, потом быстро оглядывается и сосредотачивает свое внимание на двуликом принце, вперив в него гневный взгляд. – Я хочу, – медленно чеканит она каждое слово, – кое-что прояснить: ты… – она на секунду замирает, возвращая к себе самообладание, – Вы – незваный гость в моем цирке уродов. Я не желаю видеть Вас ни в данный момент, ни в любое другое время. Из-за приблизившегося грома ей приходится чуть повысить свой голос. Эльза подходит к Эдварду вплотную, так, что ей становится видно, как исчезнувший ранее туман теперь колышется в зрачках призрака. – Идите, – она показывает рукой куда-то в сторону, – вон! – Убирайтесь отсюда! – кажется, так она говорила? Теперь воспоминания приходят и к Мордрейку, он как будто видит перед собой повтор того раза, когда был принят Эльзой за другого: то же движение, та же ярость: – Это уже не смешно! Но тогда он пришел к ней, как жнец пропащих душ, а сейчас – как… Кто же? Частое дыхание Второго Лица, шалеющего от экстаза страданий сразу за двоих, ужасно сбивает с мыслей. Мордрейк медленно поднимает свою правую руку и стаскивает с нее перчатку. – У аристократов есть такой нюанс, – произносит он, не сводя взгляда с Эльзы. – Мы снимаем перчатки, если стремимся показать, что помыслы наши открыты, а к персоне, которая удостаивается подобного жеста, мы питаем искреннее уважение. Я глубоко сожалею, что подлый лик… Он стаскивает вторую перчатку, и они тут же растворяются в воздухе, как раз перед очередной вспышкой молнии. Эльза качает головой, отступая от него: – О, нет, мистер Мордрейк, только не надо пытаться играть со мной в джентльмена. Вы показали себя не с лучшей стороны еще тогда, когда вторглись в покои моих подопечных без приглашения, заставляли их общаться с Вами против их воли, впечатали в стену пытающуюся сбежать от Вас Сьюзи, а на меня натравили своих компаньонов, которые швырнули меня на кровать, бессовестно задирая подол платья, чтобы добраться до того, что осталось от моих конечностей! А Вы стояли рядом и наблюдали. Спасибо, хоть сами к постели не прижали! Я уж молчу про те слова, которые я от Вас выслушала в свой адрес. Она горько смеется, чуть наклоняясь и обличающе разводя руки в стороны: – Джентльмен из Вас, мистер Мордрейк, прямо скажем, не очень. Так может, это Вы ничтожество и пустое место? Прячете гнилую душу за вычурной одеждой, изображаете из себя галантность и само понимание, если жертвы идут у вас на поводу. Этель мне рассказывала, Вы даже соизволили ей всучить платок, чтобы она могла вытереть слезы после того, как Вы вытащили из нее все подчистую, чуть ли не живьем содрали кожу с плоти, – вот что она чувствовала тогда. Ну и как оно: обладать такой властью, которая позволяет Вам мучиться не в одиночку? Тащить кого-то в Ад за собой – это облегчает Вашу участь? А как Вы глушите совесть? Утверждениями, что слишком слабы, дабы сопротивляться тому, кто у Вас позади? В следующее мгновение Эдварду приходится отступить на пошатнувшихся ногах в сторону, чтобы не упасть от прошившего его тело поистине сатанинского хохота и улюлюканья Второго Лица. Он сжимает голову руками, чуть приоткрывая рот в немом крике: такого веселья своего темного близнеца Мордрейк не испытывал давно. – Браво, женщина! Браво! Браво! – восклицает Лицо в промежутках между вышибающим легкие смехом, и Эдварду трудно дышать вместе с этим вросшим в него паразитом, этим дьяволом, делящим с ним тело. – Теперь я понимаю, что Эд нашел в тебе, шлюшка! Само очарование! Само антисовершенство! Помню, как я хотело забрать тебя, а после передумало. Кажется, я поспешило с выводами, милая! Эльза победно улыбается, ощущая злорадство и почти ненавидя себя за это: она никогда не переставала любить чужие унижения, опускать в грязь тех, кто так или иначе вставал у нее на пути, мешая ей. Эльза обхватывает руками озябшие плечи, отворачивается от Эдварда и тихо ступает между лавочками. Эльза чувствует, что пора бы уже остановиться. За ее спиной Эдвард, не выдержав, что-то кричит Лицу, но ведь ее это не касается. Она вообще не имеет к происходящему никакого отношения, ее просто вынудили поступить так, как она поступила. Все верно – никак иначе. Эльза уже видит впереди тканевый купол своей палатки, он подпирает небо, светлеющее там, где грузные облака расходятся в стороны. Но цель еще слишком далека. Надо пройти еще какое-то время. Скорее бы. И Эльза будет дома. А чуть позже почти покойная ночь унесет это произошедшее недоразумение, и все забудется. Обязательно. Она непроизвольно ускоряет шаг, когда редкие осенние листья, принесенные сюда ветром, взлетают в стороны, утопая во вновь воскреснувшем тумане. – Хватит, – отмахивается Эльза, переходя на бег, спотыкаясь о какой-то камень и чертыхаясь. – Вы так сильно желаете спрятаться от ливня в теплом шатре, – почти издевательски шепчет ей на ухо Эдвард, без труда нагоняя ее стелющимся зеленым цветом. – Позвольте же мне проявить учтивость хотя бы здесь и помочь даме в ее небольшой прихоти. По интонации в его голосе чувствуется, что он сам в гневе, но проявляет выдержку. Эльза успевает только открыть рот, собираясь как-нибудь побольнее уколоть словами зарвавшегося, по ее мнению, призрака, но сказать ничего не успевает, поскольку в следующее же мгновение туман жестко, без пощады забивается ей в глаза, рот, уши, стискивает ребра, словно это и не туман вовсе, а неистовый поток воды во время шторма. Она снова ощущает себя живой: через пару секунд она оказывается на полу собственного шатра, на коленях, кашляя, как будто и правда наглоталась чего-то. Теперь подобное ощущение жизни – это совсем не прекрасно. – Надеюсь, тут Вам комфортнее, – Мордрейк склоняется над ней и подает руку, чтобы помочь подняться. – Проучи ее, проучи-проучи-проучи! Ее эмоции такие насыщенные, она действительно кладезь темных страстей. Проучи-проучи! – шипит и рычит Лицо. – Умолкни! – Я же сказала Вам убираться! – кричит Эльза, и тогда Эдвард рывком поднимает ее с пола, крепко обхватывая оба запястья. Эльза широко раскрывает глаза от неожиданности. Она не знает, что удивляет ее больше: то, что Мордрейк настолько выведен из себя, раз перестает относиться к ней с той учтивостью, что ранее выделяла ее среди других его жертв; или то, насколько теплые у него руки, сейчас не скрытые под перчатками. – Почему? – пораженно выдыхает она. Проклятье, это ведь Эдвард Мордрейк, он мертв уже более ста лет, как такое вообще возможно?! Почему он теплее, чем вся ее хладная покойная труппа, вместе взятая? Эльза дергает руками, намереваясь вырваться, но его хватка сильна. Они стоят посреди ее шатра, уставившись друг на друга. Лицо плюется смехом, наставлениями и проклятьями, призывает к апофеозу мучений, улыбается, усмехается, скалится. Эдвард Мордрейк уже жалеет, что позволил себе заявиться сюда, потревожил тот рай, который в качестве исключения предоставил этой женщине. Сколько же ему пришлось потом вытерпеть от демонического близнеца, недовольного такой вольностью! – Почему что? – Мордрейк наклоняет голову, и его тяжелый взгляд из-под густых нахмуренных бровей не сулит ничего светлого. Эльза сама себе захлопнула капкан. В который раз. Или его захлопнул Эдвард? Пожалуй, в этот раз у Второго Лица на зависть солидный улов. – Откуда… тепло? – Эльза даже на время забывает о ненависти, о боли, о прошлом. Снаружи хлещет дождь: все еще сильный, но не столь яростный, как прежде. Непогода постепенно сдает свои права и силу, шторм за пределами шатра затихает, чтобы в скором времени возродиться в самом шатре другой мелодией – не менее страстной. Уже скоро.