Теплее

…Жизнь. Смерть. Перекликаются. Жар. Бред. Пытка надеждой и злость. (с) Ария

Внутри шатра царит видимый уют. Искусственный. Неживой. Холодно до дрожи. Холодно до отчаяния. Холодно. Эльзу вдруг всю как будто передергивает изнутри: так бывает, когда ты замерзаешь до заледенелых кончиков пальцев, а потом вдруг попадаешь в машину с отоплением, или в здание с хорошим камином. И, отогреваясь, первые секунды получаешь самую ударную дозу мороза. – К чему разговоры? Ты ведь не достоин быть кем-то в глазах этой продажной… – Я не собираюсь тебя подпитывать, не сейчас, ясно?! – Мордрейк почти воет, поворачивая голову, как будто это может приблизить его к Лицу. Давняя привычка. Мордрейк в ярости. Мордрейк не хочет, но кормит Его. Самой вкуснейшей едой на свете. Еще! Больше! Оно ненасытно. И ему сейчас настолько же хорошо, насколько плохо самому Эдварду. Подобное было во время убийства его лечащего врача. И в час кровавой бани с его прежней труппой. И еще несколько раз, мало кому известных. Обо всем этом Мордрейк предпочитает не вспоминать. Бывало такое и с уже мертвыми его жертвами. Покойниками, с которыми Лицо расправлялось по-своему. Раз нельзя убить тело, можно изорвать душу: на этот случай у них с Эдвардом есть второй кинжал. Заговоренный. Нет, нет-нет-нет! – Фройляйн, бегите, оно способно погубить… мы можем убивать и души тоже, не только тела, – Мордрейк с трудом разжимает пальцы, хотя и чувствует отторжение к собственным действиям. Чужую-свою страсть к убийству. Когда уже невозможно разобрать, где кончаются его чувства и начинаются дикие желания Второго Лица. Когда эти желания становятся и его желаниями тоже. Все едино. Уживаться с демоном, быть частью демона, становиться демоном – каково это? – Я согласно дать ей преимущество, пусть попробует спастись! Если успеет добежать до кого-нибудь из своих циркачей (которые сами сюда не явятся, мы позаботились об этом), то я согласно засчитать свое поражение, – ликует и развлекается Лицо, говоря губами уже самого Эдварда, и Мордрейк крепко зажмуривается, тряся головой, словно желая избавиться от одержимости. Цилиндр падает на пол, но сейчас не до него. Эдвард ощущает, как ему самому происходящее начинает доставлять удовольствие. Лицо получит свое. – Теперь оно верховодит, его насытят… – говорил он когда-то о личном дьяволе. Они не могут друг без друга. И они оба сейчас превращаются в охотников, выследивших добычу. В охотника. Эльза действительно бежит, вот только не к выходу из шатра, как ожидалось. Зачем? Если бы Эдвард и Лицо могли, то они бы непременно обменялись между собой недоуменными взглядами. – Вы самолично приближаете свою участь, – говорит Эльзе кто-то из них, и почти загнанная в угол своего же цирка хозяйка фрик-шоу уже не уверена, что может понять, с кем будет иметь дело сейчас или через пару мгновений. Впрочем, у нее есть конкретная цель. – Я! – Эльза оббегает действительно удивленного Эдварда, оказываясь у него за спиной и нахально подмигивая Лицу. – Ненавижу! – Эльза хватает с тумбочки один из тяжелых подсвечников. – Принимать! – Она стискивает металл между пальцами как можно крепче. – Подачки! От кого бы то ни было! Эльза обрушивает подсвечник Мордрейку на голову, и успех ее первого удара заключается лишь в том, что все, произошедшее за эти пару секунд, является слишком неожиданным для обеих сущностей Эдварда Мордрейка. Застигнутый врасплох, под симфонию уходящей грозы, Эдвард молча падает на одно колено, опираясь на трость. На второй удар Эдвард моргает, смотря в сторону. Вперед. И на подсвечник. Почему-то липкие пальцы тумана грубо пытаются вырвать из рук Эльзы ее импровизированное оружие. Эльза упрямится и здесь, вцепляясь в подсвечник с не меньшей отдачей, чем недавно сжимающий ей запястья Эдвард. Эльза не отдает подсвечник ни в какую. Женщина и туман с попеременным успехом перетягивают свой «приз». Эльза вновь дергает подсвечник на себя, дожидается, пока Эдвард поднимется, и резко разжимает пальцы. По инерции подсвечник пролетает требуемое расстояние и почти впечатывается ловцу душ в лоб. Однако Мордрейк ловит летящую угрозу прямо в нескольких миллиметрах от себя. Доли секунды, в которую Эдвард переключает свое внимание на кинутый в него предмет, хватает, чтобы Эльза беспрепятственно, не натыкаясь на могущественные тиски тумана, набросилась на своего противника (противников?) и, толкнув его в грудь, повалила… Попыталась повалить на жесткий земляной пол своего шатра. – Не пойдет, – Эдвард кивает головой в сторону кровати, и волна тумана бросает Эльзу на смятые простыни. Подушки хозяйки цирка уродов разлетаются в стороны. – Отдохните. Перед полным забвением. Бесполезный подсвечник со звоном падает вниз и откатывается к пологу шатра. Проклятье, но ее же нельзя убивать, это же Эльза – его особая черная-черная душа! Его несостоявшаяся компаньонка. – Метания – самая чистейшая форма мучений! Эльза порывается вскочить с кровати, но туман ткет ей веревки, оплетая запястья и щиколотки. Привязывая ее. – Напоминает что-то, не так ли? – Эдвард (его дьявольский близнец? Или они оба одновременно?) склоняется над Эльзой, для удобства частично опираясь на ее постель. В глазах Эдварда Мордрейка – туман, тьма, наслаждение и боль. Эдвард прислоняет к спинке кровати трость и выхватывает из-за пояса тонкий черный кинжал, кривое лезвие которого покрыто длинными непонятными записями. – Нет… – Эльза Марс ощущает себя участницей еще одного снаффа, Эльза пытается поджать ноги, едва ли неосознанно, машинально, забывая о туманных веревках. – Нет, пожалуйста… Это ее самый жуткий кошмар. Она видела подобное в сновидениях сотни раз. Сотни сотен раз. Нет-нет-нет! Только не такая гибель! Она действительно помнит характерный звук вращающегося привода. Щелк. Щелк. Щелк! – Мы видим, что напоминает. Очень сильно, – Эдвард растягивает губы в какой-то пьяной улыбке, хмурится и смеется, перехватывает удобнее кинжал, наклоняется ниже. Эльза рвется вперед, вцепляется ему в подбородок зубами и сжимает челюсть так сильно, как только может, вкладывая в это действие все: и шепот оператора, и журчание льющейся в бокал отравленной воды, и потрескивание видеосъемки, и собственные вопли-мольбы сквозь вой пилы. – Сколько всего, Эд! Услада! Может, обрывать такой источник для пира все же неверная идея. Мордрейк роняет кинжал, дергается, отстраняется, пораженно смотрит на женщину перед собой. Такой отчаянной самообороны он не ждал. Эльза не менее пораженно смотрит в ответ: с подбородка призрака капает самая настоящая кровь. Это же сумасшествие! Тепло. Кровь. Так.не.бывает! Чего она не знает о призраках, будучи сама из их числа? Мертвый двуликий принц приходит в себя, извлекает из внутреннего кармана своего костюма чистый платок и с деланной невозмутимостью промокает укушенное место. – Да кто Вы вообще такой, мистер Мордрейк? – Эльза задает один вопрос, а сама затрудняется ответить на другой: «Отвлекает ли она внимание, чтобы успеть что-то предпринять, или же ей действительно интересно?» Нет, пожалуй, эти вопросы – не единственные. Что там с теплом? Она хочет еще раз почувствовать… Если уж все равно умирать безвозвратно. Если ничего не выйдет… вдруг… – Неважно! Неважно. Неважно… Нева-ажно, – на разные лады протягивает Лицо. – Не отвечай ей. – Проводник, – Мордрейк поднимает оброненный кинжал, а путы тумана вроде как немного ослабляют свои невидимые узлы; Эльза выжидает: – Жнец, собирающий только самые гнилые души, скошенные под корень, – он проводит пальцами по рукоятке, потом по лезвию, словно проверяя его прочность. – Тот, кто застрял между мертвыми и живыми. Слишком мертвый для живых, однако, как Вы видите, фройляйн… Мордрейк все еще зол на нее. На это неподобающее поведение. На эти резкие слова. На это… нежелание принять правду? Мордрейк заносит кинжал, и в какой-то миг Эльза даже успевает подумать, что это почти забавно: у них как будто какой-то свой тип отношений – он приходит, грозит ей лезвием смерти, но не забирает с собой, чтобы потом прийти снова. И опять грозить лезвием смерти. Уже в третий, между прочим, раз за то время, как они знают друг друга. Подобные мысли как-то сразу сводят всю опасность ситуации «на нет», хотя умом Эльза и понимает, что это не так. Однако же… Отвечая на вопрос, Мордрейк отвлекается. Туман отходит в сторону. – …слишком живой для мертвых? – шепчет Эльза и резко вскидывает освобожденные руки, хватая жнеца душ за шею, притягивая к себе. Действительно, слишком живой призрак. Его губы – горячие, мягкие и влажные. Ощущения в разы отличаются от тех, которые Эльзе довелось испытать в параллельном мире. Например, когда она затащила сопротивляющегося бывшего любовника Пола – теперь женатого, но разве ей было дело? – в свой шатер, чтобы проверить теорию об абсолюте холода в их новом существовании. Тогда все было как-то постно и фальшиво. Сейчас – животрепещуще. Мордрейк отвечает на поцелуй, хотя и удивлен. Гнев, обида, страсть и желание убийства перемешиваются, и кажется, будто сам воздух, наэлектризованный от недавней грозы, вбирает их в себя. Мордрейк просовывает свою руку под спину Эльзы. Его странная фройляйн чуть приподнимается в постели, чтобы ему было легче обнять ее. Однако вторую руку, в которой он сжимает опасный клинок, Мордрейк не опускает. Пальцы постукивают по рукоятке. – Она нас использует! – взвизгивает Второе Лицо, скалясь. – Эд, ты слышишь меня? Эдвард выдыхает ненужный, в общем-то, воздух, когда женщина под ним чуть отстраняется. Эльза пробегается языком по его подбородку и слизывает остатки крови. Что-то идет не так, но Мордрейк, пожалуй, не очень-то и против. – Приговор уже вынесен, – напоминает Лицо, и Эдвард замахивается. И медлит. Снова. Как и в первую их встречу. Как и во вторую… Не прерывая своих движений языком, Эльза приглашающе раздвигает ноги в стороны, откровенно выгибаясь под Мордрейком. Эльза трется об него, прижимаясь крепче. Эльза желает уничтожить призрака, посмевшего так обращаться с ней. Посмевшего напомнить ей. Унизить ее. Но вместо этого она плюет на собственные принципы. Ей любопытно, насколько этот призрак живее всех остальных, и ответ на свой вопрос она получает тут же. Даже сквозь одежду Эльза чувствует, что жизни в нем действительно достаточно. Очень даже. Эта жизнь такая твердая и напряженная. Туман, расползшийся по углам шатра, теперь будто гуще. Плотнее. Зеленые языки словно становятся толще; поднимаются вверх, в полную боевую готовность. – Приговор отсрочен, – хрипло возражает Эдвард, и Эльза, прекрасно слыша их диалог с Лицом, криво усмехается, наслаждаясь своим триумфом. Зря. «Отсрочен» – не значит «отменен». Никто из них не забыл, что происходило между ними ранее: удары, острые фразы, рвение сломать. Мордрейк тоже усмехается, но мысленно. Второе Лицо переходит на шепот: неразбочивый, угрожающий. Мордрейк ощущает нетерпение Лица, отдающееся покалыванием в кончиках пальцев, все еще сжимающих рукоятку заговоренного кинжала. Однако отбрасывает оружие в сторону. Кинжал опускается на одну из подушек. – Ты спятил! – рычит Лицо. Мордрейк хмыкает на этот возглас. Потом. Все будет потом. Мордрейк пробегается пальцами по ее протезам и выше – к настоящей плоти. Он сминает подол платья своей жертвы, касаясь руками ее бедер. Эльза закусывает нижнюю губу от той волны тепла, которого ей так недоставало в посмертном мире. Длинные вьющиеся волосы Мордрейка падают ей на щеки и лоб, Эльза запускает в них пальцы и тянет. Со злостью. Очень. Сильно. – Боль Вы тоже чувствуете? – резко спрашивает она, отпуская волосы, избавляясь от его плаща, и нетерпеливо расстегивая пуговицы на его одежде, при этом не отрывая взгляда от заполненных зеленоватой мглой расширенных зрачков. Плащ Эдварда сиротливо замирает на краю кровати, частично свешиваясь с нее. Вместо ответа уже Мордрейк целует Эльзу. Властно. Грубо. К черту манеры. – Она хочет тебя и ненавидит, – сипло выдыхает Лицо. – Сколь же ярка ее ненависть, и как забавна твоя злость. Это возбуждает. Не только тебя. Мордрейк жадно толкается в рот Эльзы своим языком, скользя руками по внутренней поверхности ее разведенных бедер. – Но она – жертва. Убей ее. Немедленно! Мордрейк снова отстраняется, жмурится от пронзающей голову боли. Да, он чувствует боль. Еще как. – Тебе тоже нравится отнимать жизни. Стоит только это начать, и… Мордрейк тяжело дышит, одной рукой отодвигает ткань ее нижнего белья, второй – тянется к кинжалу. Частично по своей воле, частично – нет. Эльза перехватывает его вторую руку и ненавязчиво направляет себе за спину. – Ну уж нет, – она возобновляет поцелуй, параллельно расправляясь со всеми этими бесящими ее сейчас манжетами и вычурными застежками. Мордрейк замирает, так и не коснувшись смертоносного лезвия. Словно в полусне покорно вновь обнимает хозяйку шатра, прижимая к себе. Покрепче. Из всех его жертв только с ней у него все шло против сценария. С самых первых минут знакомства. Еще когда он проигнорировал закон Лица: «Являться за избранным фриком после выступления и показываться каждому по отдельности». Он вышел прямо во время номера. Проходя к самой сцене. Словно загипнотизированный ее пением. Ее плавными движениями около микрофона. Ох уж это его особое отношение к фройляйн Эльзе Марс. Он позволяет ей вводить в игру на смерть свои правила? Мордрейк хмурится, хватает ее губы своими. Снова. И снова. Все быстрее и ненасытнее. И злится. Сосет ее язык, а затем кусает его так, что у фройляйн подозрительно щиплет глаза. Почему?! – Убей! Убей-убей-убей! Это путает мысли. Сводит с ума! – Мистер… Мордрейк… – Эльза останавливает мужчину, упираясь руками ему в плечи. Она ошалело разглядывает его, словно видит впервые. Проклятый Эдвард Мордрейк, она вообще не должна была позволять ему даже касаться себя! Его намерения… Она должна думать о том, как спастись. Но… Горячо. Как же с ним горячо! – Пока я рядом, Вы – часть моего мира, – поясняет Эдвард, чему-то кивая, и его волосы снова щекочут ей лицо. – Это обостряет восприятие. Словно желая подтвердить свои слова, он наваливается на нее сильнее, срывает мешающее боа, ставит засосы на шее. Он позволяет Эльзе чувствовать весь жар, разделять его, быть частью огня между ними. Прикрывая глаза, Эльза вслепую шарит ладонями по его телу, наконец-то, под всеми этими мудреными одеждами аристократа добираясь до его обнаженного торса. Никакого больше холода! Господи, до этого дня Эльза и не представляла насколько замерзла в этом мире. – Ссссмерть… в тело входит не плоть. В тело входит гибель. Смерть ждет… Контроль трещит по швам. От брани и хохота Лица темнеет в глазах, и мир кренится. У Эльзы уже давно все внутри стянуто в тугой узел и тянет. У Эдварда все сводится к поблескивающему на подушке лезвию. Стоит только начать… – Ну! – приказывает Эльза, недовольная, что ее платье уже бесстыдно задрано, ее тело – в распоряжении Эдварда Мордрейка, а сам Эдвард медлит. – Нет, фройляйн, – он опять отстраняется. Он хватает оружие… – Давай, Эд! Приговор-убей-еще-сильнее-сссслышишь? …и вонзает ей в плечо. Вот так. Она кричит. – Давно пора! – Лицо одобрительно цокает языком. Мордрейка словно разрывает на части. Чего ему хочется больше: секса или убийства? Туман мечется по тканевым стенам шатра в агонии и пульсирует. – Еще! – требует Лицо, взмахивая рукой Эдварда, снова овладевая им. Или уже давно овладев. Как знать. Лицо смакует свою свободу в этот самый миг. И у Мордрейка кружится голова от запахов крови, прошедшего дождя и… И… Он делает второй удар. Лицо делает второй удар. Эльза чертыхается и дергается в сторону, не получая новой раны. Плечо неприятно холодит. Присутствие Эдварда дает Эльзе настоящую кровь – как у живой. Заговоренный кинжал добавляет к этому нарастающую слабость. Надо было думать, прежде чем соблазнять того, кто в одну ночь перерезал всю труппу, словно ягнят, отданных на заклание! Эльза вцепляется в плечи жнеца душ, с силой вгоняя ногти в плоть, и переворачивается, оказываясь сверху. Пытается выхватить кинжал. – Бесполезно. Меня не убить, – Эдвард смотрит на Эльзу. С похотью. С жалостью. – Нас не убить. Мы – создатели этого оружия. Однако забрать ей кинжал он не позволяет, отводя руку в сторону, когда она, сидя на нем сверху, тянется за оружием. – Вы не только ужасный джентльмен, – Эльза со злобой и неудовлетворенным желанием окидывает Мордрейка яростным взглядом. – Вы еще и отвратительный любовник! – Вас настолько волнует, что мы прервались? – с фальшивой насмешкой интересуется Эдвард. С фальшивой, потому что – проклятье! – его это тоже волнует. Мордрейк делает попытку оказаться сверху. Эльза сопротивляется, превозмогая слабость. Рана обжигает льдом. Только не холод! Только не снова! Лицо сопровождает происходящее ядовитыми фразочками. У Лица сегодня – пир с редким обилием угощений. Лезвие сверкает в отблесках пламени многочисленных свечей, расставленных по шатру. Жнец душ и его жертва катаются по кровати в борьбе за кинжал. Снятый до этого плащ Эдварда оказывается сброшен на пол из-за всех этих телодвижений. В другую сторону сползает сорванное боа, нелепыми кольцами сворачиваясь на земляном полу шатра. Прислоненная к изголовью трость падает от очередного толчка на скрипнувшей кровати. В следующее мгновение об это самое изголовье ударяется головой Мордрейк. Еще через пару секунд они с Эльзой, не удерживаясь, сваливаются с постели на пол, продолжая схватку там. – Волнующе-прекрасно… – Лицо улыбается. Приговор должен быть приведен в исполнение. Мордрейк снова бьет, и у слабеющей, угасающей Эльзы не получается увернуться в полной мере. Хотя она и прикладывает все силы. Удар выходит скользящим. – Не тяни, Эд! – А ведь Вы пришли сюда не за этим, – осуждающе напоминает Эльза, сопротивляясь возникающей сонливости, и срывающимся голосом напевает: – And it’s all… Мордрейка как будто выдергивает из пучины гнева и чужих – все-таки чужих, не его! – желаний Лица. – …Fun and games… – Не слушай ее! – …‘Til somebody falls… Мордрейк проклинает своего личного дьявола, рука с кинжалом дрожит от напряжения: Эдвард и Лицо начинают свою борьбу. Туман мечется по шатру. – …In love… Они оба, занятые верховенством друг над другом, не успевают словить тот момент, когда кинжал оказывается уже в руках Эльзы. Фройляйн не медлит. Фройляйн бьет точно. На груди Мордрейка расплывается темно-красное пятно. Лицо плюется проклятьями, Эдвард чувствует облегчение. Заваливается набок, дышит спокойнее. Эльза бьет еще раз. Дрожащими руками поднимает и опускает заговоренный кинжал. Обеими руками. И еще раз. Чтоб наверняка. Эльза хочет сказать что-то напоследок. Что-нибудь, ранящее не хуже лезвия. Но вместо этого продолжает песню, опуская веки, ставшие такими тяжелыми. Моргает. Очень медленно. И опять. Каждый раз боясь, что уже не откроет глаза. – But you’ve already bought a ticket, С этого все началось, этим и закончится. Боже, что они натворили? Рассредоточенным взглядом Эльза наблюдает, как жнец душ становится все прозрачнее, как будто до этого он и не был призраком, а вот теперь… Туман теряет краски, становясь обычным. Эдвард смотрит на свою фройляйн, и Эльза, всегда считавшая, что может читать людей, не способна сейчас разобрать, что же скользит в его взгляде в эти секунды. Крови уже почти не осталось. На полу ее слишком много. Так тоже не бывает. Какой же он все-таки неправильный призрак. – And there’s no turning back now. Прощайте, мистер Мордрейк, – Эльза отползает от него в сторону. Встать сил уже нет. Эльза видит, как подергивается дымкой разбросанная по шатру одежда Мордрейка. Как расползается на нити тумана черный – сейчас почти серый плащ с красным – теперь бледно-красным – подкладом. Трость плавится в еле-еле зеленом, тлеющем пламени. – Увидимся, фройляйн. Мы с Вами… не закончили. Туман рассеивается. В шатре Эльзы больше никого нет, кроме нее самой. И как только исчезают последние признаки того, что здесь происходило, слабость Эльзы отступает. Словно и не было никакой раны. Никакого удара. Что ж, она только что отвоевала нежизнь. Эльза поднимается на ноги, приглаживая растрепанные волосы, одергивая платье, делая попытку вдохнуть полной грудью, однако без Мордрейка с чертовыми правилами его мира, воздух снова превращается в пустоту. Ну и дьявол со всем этим! Эльза проходит мимо того места, где еще недавно алела неправильная лужа крови. Эльза отодвигает полотно, закрывающее вход в шатер, и смотрит на взошедшее солнце, тщетно пытаясь уловить следы дождя. Нет, дождь прошел, словно его и не было. Эльза заходит обратно в шатер, наклоняется, чтобы поднять подсвечник и замечает кое-что еще. И поднимает вместо подсвечника цилиндр, почему-то оставшийся здесь. Эльза думает, что эту вещь надо выкинуть; что нельзя оставлять что-то, принадлежащее призраку с такой колоссальной силой; что это опасно. Эльза вспоминает: среди цирковых преданий ходили слухи о том, как мертвые возвращались туда, где их что-либо держало. Раз за разом. Этель что-то рассказывала про вещи покойных. Про то, как к ним в труппу – ту, где она выступала раньше – заявился мальчишка-жонглер, утонувший пару месяцев назад. Пришел, потому что ему не давали покоя его оставленные без дела пластмассовые шарики. Эльза собирается сжечь цилиндр, а потом избавиться от пепла. «Увидимся…» Да бред же! Во всех этих сказках фигурировали те, у кого были убиты тела. Она же уничтожила душу. После второй смерти не возвращаются. «Нас не убить. Мы – создатели…» Блеф. Она видела все своими глазами. Только что. Эльза качает головой и несет цилиндр к себе в постель. Бережно кладет среди разбросанных подушек. Это же ее трофей, как можно его уничтожать? Эльза ложится рядом, поглаживая цилиндр. Рассматривая его. Прокручивая в памяти все, произошедшее здесь только что. Ей снова холодно, однако, прикасаясь к цилиндру, она чувствует еле заметный, крошечный отголосок тепла, пусть это и странно. Хотя пора бы уже смириться с тем, что все, связанное с Эдвардом Мордрейком, немного выходит за рамки обычного. Нет, пожалуй, она не будет избавляться от цилиндра. И то, что он почему-то все еще хранит магию жнеца душ, еще не значит, что Мордрейк не погиб окончательно. Ведь не значит же, правда? «Увидимся, фройляйн».