Галилеевы спутники

      Мел в правой руке лектора мерно постукивал по доске, оставляя за собой линии и точки, складывающиеся в причудливых форм каракули. «…возьмём некий объект, лежащий в плоскости Галактики…» Я ничего не записывала, тупо смотрела на изрезанную бледными линиями на маленькие ровные квадратики пустую страницу. Сегодня эта пустота в моей тетради называлась «11 апреля. Формулы Ботлингера». «…давайте найдём теперь проекции этих векторов…» Какое заманчивое предложение, товарищ лектор. Но я, пожалуй, откажусь — не собираюсь участвовать в этой групповой мастурбации разумом, где каждый участник, повторяя за инструктором, приходит к одному и тому же результату, непременно кончая в итоге. Хотя, если уж действительно проводить параллели, то такой вот мнимой половой жизни у меня нет уже очень давно. Настоящей, впрочем, тоже. А всё из-за тебя. Взяла и появилась, и мой мир сразу же рассыпался, не прошёл проверку на прочность. Ну как появилась… не то чтобы мы были знакомы — ты-то даже не подозреваешь о моём существовании. Нет, не так. Ты знаешь, что я существую, но не придаёшь тому никакого значения. Точно так же, как люди знают, что где-то там, кажется, летает МКС. И так же, как вспоминают о ней только во время очередного запуска «Союза», ты обо мне вспоминаешь только на практике по астрономии, куда наши группы ходят вместе, и моя фамилия в листке, обозначающем очередь к телескопу, стоит прямо над твоей. Преподаватель обязательно называет мою фамилию грубовато, с пренебрежением (ну правильно, а кому будет нравиться студентка, которая и не думает учиться), и ты немного оживляешься, понимая, что скоро твоя очередь.       Глупо, конечно, говорить, что такая нелепая влюблённость в тебя — часть моего становления. Да просто движение по эклиптике. И каждой херне — своё время. А я сейчас, наверное, где-то в глубоком перигее, ха-ха. В общем-то, если меня спросит кто: «Ну что, теперь ты поняла себя? Осознала, наконец, свою сущность?» — то я ему «нет» отвечу.       Лектор прерывает мои размышления: «Так, Ионова, опять не слушаете? Вы зачем вообще сюда приходите, раз вам это неинтересно?» «Интересно», — вру ему, а он мне не верит. Так и говорит: «Не верю вам. Вы хоть что-нибудь усвоили за этот семестр? Перечислите мне законы Кеплера!» «Первый, второй и третий» — отвечаю ему. Он мою шутку, конечно, не оценивает, и выгоняет из аудитории, сказав напоследок: «Вы даже таких простых вещей не знаете, что вы на моих лекциях забыли тогда?». Не знаю я, что забыла; просто хожу и всё; от нечего делать; да и пошёл ты; — этого всего я, конечно, вслух не говорю. Молча выхожу из аудитории, а потом и из университета.       Над апрельской улицей, залитой ленивым каким-то Солнцем, повисло больно уж синее небо, слишком синее. Как будто тяжёлое, как будто глубокое. Как будто сейчас вот так — раз! — и выплывает из-за облака большой такой кит… Смотрю, смотрю в небо, и вдруг понимаю: завтра практика. Надо хоть чистую тетрадь купить, что ли. А вообще интересно… может, раз уж я теперь такая, какая есть — ох, люблю избитые фразы — может и трусить хватит? Подойду завтра и познакомлюсь. А то кроме твоей фамилии — Кедрова — больше ничего и не знаю. Уж если откроется мне твоё имя... Да, сохнуть по тебе будет поинтереснее.       Сажусь в автобус, и сидящий справа от меня дядька, улыбнувшись, кричит водителю: «Поехали!»