Галилеевы спутники

      Слёзы так забавно щекочут, перед тем, как родиться. Так насмешливо отдаются покалыванием на кончике носа. Кожа вокруг глаз начинает пощипывать, и через мгновение по щеке катится капля, размазывая себя по раздражённой коже. Горло считает, что я проглотила камень, и теперь настойчиво просит пить, обманывая и себя, и меня — это не поможет: мерзкая штуковина так и останется на месте, вызывая даже не боль, а такую отдающую синюшным плоскую неприязнь. Дышать ровно, конечно, не получается: всё происходит нервными дёрганьями, всхлипами, тихими, которые перебиваются резким, отчаянным вдохом. Горючая смесь из туши и слёз капает с меня на кое-как уложенную плитку под скамьёй — с большими щелями в одних местах и вообще без зазоров в других. Над нами шуршит полупрозрачной зеленой дерево. Зелена… это ведь ты придумала это слово, а я ухватила его и сделала и своим тоже — как ловлю всё твоё: с жадностью, самозабвенно. Твоя рука гладит меня по обречённой, никчёмной моей голове. Голове, с которой точно что-то не так. Голове сумасшедшей.       Я не могу тебе больше ничего сказать, я уже сказала всё, что могла. Я произнесла уже все слова, которые знаю, употребила все существующие в моём представлении буквы, так и эдак переставляя и упорядочивая их. Поняла ли ты? Поняла. Не могла не понять. Приняла ли ты? Нет. Этого ты сделать не могла. Спасибо, что сидишь сейчас со мной. Спасибо, что не уходишь, и что не смеёшься, и что не задаёшь никаких вопросов, спасибо. Я знала, что ничего не выйдет, но больше терпеть не могла. Смутная надежда теплилась во мне, всё время толкая изнутри, работая, как большой гидравлический пресс в моём желудке. Ты отказала мне, и сейчас я так люблю тебя за это. Люблю твою руку на моей макушке, люблю твоё молчание на этой старой скамейке, люблю твою способность всё понимать. Люблю и то, что ты сразу же сказала мне «нет». Наверное, если бы ответ был другим, это была бы уже не ты.       А знаешь… я ведь теперь совсем не представляю, что делать дальше, как быть вообще. Плачу, выигрываю для себя секунды на раздумья, но сразу же и прожигаю их, не думая ни о чём, кроме этой плитки, которая меня уже начала бесить: как можно было сделать так криво? «Ты обязательно найдёшь свою любовь, — говоришь мне, наконец, — а я, если что, всегда рядом. Окей?» Не окей. Я уже нашла свою любовь. Ещё очень давно. Ещё в детстве. Ты — единственная моя любовь. Я поняла это, когда ещё в детском саду мы лазали с тобой по косым деревьям во дворе, возвращаясь домой затемно, грязные, в синяках, но счастливые, и каждая из нас получала нагоняй. Когда в третьем классе на школьной экскурсии нам сказали идти парами и держаться за руки. Моя ладонь сразу вспотела, и я попыталась разжать руку, потому что мне стало стыдно, но ты крепко её сжимала, как будто от этого зависела вся жизнь. Когда я гостила у тебя на даче, и мы играли в дочки-матери, в куклы, катались на велосипедах и бегали на пруд, чтобы покидать в него камни, которые по нескольку раз прыгали по воде, прежде чем с всплеском направиться ко дну. Когда после восьмого класса мы вместе ездили в летний лагерь, и жили там в одной комнате, обсуждая других ребят и сплетничая о том, кто в кого влюбился. Когда перед выпускными тебя бросил парень, а я успокаивала, читая тебе вслух свои любимые книжки и рассказывая кучу неприличных анекдотов. Когда, после того, как мы обе поступили, мы ездили с друзьями на море, и нам пришлось спать в одном спальном мешке, потому что ты свой забыла. Когда болтали с тобой обо всём, когда молчали, когда плакали, когда смеялись, когда кричали.       Я собираюсь с силами и обращаю к тебе своё зарёванное лицо: «Но ты же сама говорила…» «Я и не отказываюсь от своих слов, — улыбаешься, и в твоей улыбке хоть и видно старание утешить, но всё-таки она искренняя, ведь по-другому ты и не умеешь, — мы всегда будем вместе. Просто не так, как ты предлагаешь… Но ты ведь помнишь, как мы тогда на звёзды смотрели с тобой однажды? Летом… шестой класс, да? Ты же помнишь, мы тоже хотели, как герои фильма, выбрать себе наши собственные звёздочки? И что ты тогда себе выбрала, помнишь?» Я рассмеялась. Она как родитель, рассказывающий своему страдающему чаду смешные вещи, заставила меня перестать плакать. «Конечно, помню. Ковшик!» Рукавом вытираю раскрасневшиеся глаза. «Да-а, ковшик, — она тоже посмеялась, — а ты знала, что по легенде это Каллисто, юная дева, обращённая в медведицу?» «Не знала». «А я как волопас, всегда буду с тобой рядом». Она подмигнула, и мне вдруг стало словно бы немного легче, как будто уже не так грустно. «Ну что, пошли?» — говоришь ты, а я, не понимая, зачем, ещё раз, на всякий случай, спрашиваю: «Ты точно решила, что не будешь со мной?» «Точно, — отвечаешь ты, поднимаясь с лавочки, — пойдём, куплю тебе мороженое».