Галилеевы спутники

      Утро четвёртого дня октября на редкость сильно промахнулось. Оно стучалось в окно радостным ярким звуком, полным обещаний всего хорошего громким светом. Улица звала проснуться с детства знакомыми мне загребаниями метлой: «фщ-щ-щть, фщ-щ-щть». Во мне же шёл серый липкий дождь, вязкое ненастье. Из этого всего я сделала вывод: я не Шарль Бовари, и никто ради меня погоду менять не станет. Писклявый будильник напомнил: чёртова школа и ещё один до желания усраться от грусти солнечный день уже ждут меня с распростёртыми объятиями. В ношенной кучей других шофёров оранжевой жилетке водитель рогатого троллейбуса уже готовит для меня сдачу видавшими жизнь монетами. Тётенька — раковая клетка живой ткани толпы — уже отрабатывает фразы, которыми бросится в меня, почти не почувствовав боли в отдавленной ноге. А мама уже жарит на кухне яичницу, с которой мы через несколько минут будем глядеть друг на друга: я на неё голубым, она на меня жёлтым.       Я живу в зоопарке, и мне вовсе не нужен билет, чтобы смотреть на смотрящих на меня, которым билет нужен. Весь мой мир — четыре с шуткой покрашенных в розовый стены и пара портретов с умными подписями под ними, которые читают разве что от скуки, и которые я знаю наизусть, потому что иду на золотую медаль. Не видеть кроме учёбы ничего — это, наверное, результат того откоса, под который, как пустая бочка радостно подскакивая по дороге, уже несколько лет летит моё зрение. В качестве поощрения за ёмкую самоиронию я получаю пятёрки, а потом захожусь в не имеющей ничего общего с жизнью истерике, не выпуская из себя ни одного клуба обжигающего смеха. Хотя на самом деле... я просто теряюсь в том, что считать правдой. Не имея никаких ориентиров по курсу, я просто ведусь на брыкания тряпочки — вроде как паруса. И меня всё в этом устраивает, как видно — ничего же не меняется. Вполне устраивает быть лужицой. Жаль только, что грустной.       Кто ж знал, что за один день всё может круто измениться.       Звонок — сама пронзительность, оставляющая на барабанных перепонках кровоточащие язвы — по-будничному торжественно возвестил о начале занятий. Короче, прозвучал. Для учителя, конечно — никто здесь спорить не будет. Но так уж вышло, что прозвучал он и для меня. В одно мгновение я вдруг высохла и, как ни странно, намокла. Но высохла я как лужа, а намокла как девочка. Стоило на пороге кабинета появиться новенькой, как всё стало ясно. Нет-нет, ни с кем не может приключиться таких внезапных озарений. Так что один взгляд — и я всё не поняла. Один вздох — и я не влюбилась. Один удар сердца — и я не осознала. Да, именно этой новенькой мне и (не) хватало.       Ну, за мной не убудет — зубрила-экстраверт, каково, а? Нереальность происходящего — как и этой истории — ошеломляла, и вот, внезапно, красками расписанное утро сменилось вечером: на часах 22 часа, 28 минут, 34 секунды, мы с новенькой в моей комнате, и с меня будто бы испарился сначала свитер, потом майка, потом джинсы, потом носки, потом трусы. Они, кстати, зацепились за ноготь, и я упала. Кстати, потом — мы обе превращаемся из девушек в женщин (условно, конечно, потому что подростковые лобковые волосы выдают нашу незрелость всё равно). Что сказать, на всё ушло ровно 24 минуты: 1440 витков секундной стрелки вокруг центра циферблата.