Клеверовый запах

Электричка, упорно называемая братьями «собакой», унеслась, ритмично громыхая колёсами, а Пелагейка, Матвей, Шуа и Илана остались на безлюдной платформе под набирающим силу почти летним солнцем. Пелагейка осоловело тёрла глаза, безуспешно силясь проснуться — всю дорогу она благополучно продрыхла на рюкзаках вместе с Иланой, пока братья играли на шляпу по вагонам, — а остальные озирались в попытках выяснить направление дальнейших перемещений. — Вот это похоже на автобусную остановку, — указала Илана влево от платформы, на небольшое кирпичное строение, возле которого, пытаясь спрятаться от солнца, стояли и сидели несколько людей неформального вида. Других вариантов всё равно не наблюдалось, поэтому все, похватав рюкзаки и гитару, спрыгнули с края платформы (Пелагейке помог Шуа, а Илану легко, как пушинку, снял Матвей) и, перешагивая через блестящие на солнце рельсы, побрели туда. — Вы на фестиваль? — дружелюбно поинтересовался Шуа у парочки, сидевшей на большом пыльном рюкзаке с тенистой стороны и держащей на коленях пушистую пёструю кошку. — Ага, — кивнула стриженная под машинку девушка с пирсингом в переносице и губе и улыбнулась. — Вы, я смотрю, тоже? Не в курсе, когда автобус должен быть? — Вообще должен был уехать пять минут назад, — хрипловато, как обычно, сообщила Илана. — Мы думали, опоздаем, собака только что пришла. — Мы тут уже час торчим, — угрюмо буркнул парень с длинным ирокезом, густой бородой и огромными тоннелями в ушах, жмурясь на солнце. — Ну, видать, проторчим ещё столько же, — вздохнул Шуа, скидывая на асфальт свой рюкзак, зазвеневший притачанной на клапан алюминиевой кружкой. — Давайте располагаться. Правду говорят, несчастье сближает людей. Поняв, что на скорое прибытие автобуса надежды мало, Шуа и Илана как-то очень быстро разговорили соседей и выяснили, что те — студенты разных вузов, живут в Москве в съёмной квартире, воспитывая кошку Василису, которую с малолетства берут с собой в путешествия. — Она у нас и в Питер автостопом ездила, и на Алтай, и в Крым, — улыбалась девушка Кира, наглаживая блаженно закатившую глаза любимицу. — На велике в корзинке любит кататься, в рюкзаке тоже не против. Этим летом думаем опять на море с ней поехать, как практику пройдём. Пелагейка с Шуа, тая от умиления, в четыре руки чесали кошке затылок, подбородок, живот и грудку. Та откровенно балдела. Пелагейка невольно ловила себя на том, что завидует Василисе, потому как ей самой автостопом ездить ещё не доводилось. Правда, братья обещали, что за это лето такой способ передвижения ей успеет надоесть, но то когда ещё будет… Они с новыми знакомыми успели расчехлить Матвеевскую гитару, спеть пару весёлых песен, распить бутылку лимонада, обменяться телефонными номерами и сыграть несколько конов в дурака, а автобусом даже не пахло. Солнце уже осмелело и жарило вовсю. — Нет, так дело не пойдёт, — вздохнул в конце концов Матвей, в очередной раз посмотрев время на экране мобильника. — Предлагаю двинуть пешком, по дороге пытаясь автостопить. Тут километров-то сколько? — Двадцать, — мрачно изрекла Илана. — Авось, кого-нибудь да поймаем, — оптимистично предположил Матвей. — Вы как? — Мы с вами, — кивнул бородатый Паша. — Вась, лезь в рюкзак. Кошка, разомлевшая на солнце, недовольно муркнула, но подчинилась. Сердце заколотилось у Пелагейки где-то в районе горла. Неужели сейчас, вот так просто, они встанут на обочине, вытянут руку с поднятым большим пальцем и застопят настоящую машину, которая бесплатно провезёт их заветные двадцать километров? А как же месяцы, ну ладно, недели подготовки, подробный инструктаж, курс молодого бойца, прокладывание маршрута, мешок вещей, которые могут пригодиться в пути?.. — Становитесь здесь, — распорядился Шуа в адрес кошачьих родителей, когда все отошли от остановки метров на пятьдесят. — Вы первые пришли, вам первым и стоять. Вы с Иланой встаньте у того знака, — кивнул он Матвею, — а мы с Пелагейкой дальше пойдём. Однако не успели они отойти от поднявшей большие пальцы парочки и на десяток шагов, как из-за поворота неспешно выполз, трясясь, кашляя и громыхая всеми частями пожилого тела, долгожданный автобус. — Так, — моментально сориентировался Матвей, — бегом! Они влетели в переполненный автобус все вшестером, запыхавшиеся, потные, но счастливые. Дачные бабуси, заполонившие салон, их энтузиазма явно не разделяли, но Пелагейке было всё равно — её в клочья раздирали противоположные эмоции. С одной стороны, прекрасно, что автобус таки пришёл и они имеют шанс цивилизованно и без приключений доехать до фестиваля, а с другой — она уже так настроилась на первый в своей жизни автостопный опыт… — Не переживай, — шепнул ей Шуа, защекотав щёку своей мягкой бородой. — Ещё постопим. Главное, что мы движемся вперёд. Через двадцать минут шестеро высыпали из со скрипом открывшейся двери автобуса, готового, кажется, развалиться от старости прямо на месте, и с облегчением перевели дух — с кислородом в салоне были перебои, да и без малого полчаса в раскалённой от солнца жестянке в скученном состоянии ещё никого не красили. — Сейчас бы искупаться, — выдохнула Кира, наливая из бутылки воды в припасённую кошачью мисочку и протягивая сидящей в рюкзаке Василисе, и Пелагейка не могла с ней не согласиться: мокрая от пота с ног до головы, она полагала, что пахнет от неё, как из хлева. — Выше нос! — скомандовал бодрый и весёлый Шуа, которому, казалось, всё было нипочём, и закашлялся. — Доберёмся до феста, зарегистрируемся у оргов и что-нибудь придумаем, — просипел он, отдышавшись, и приложился к бутылке с водой. Пелагейка, как ни старалась, его оптимизмом проникнуться не сумела, но сидеть на дороге в километре от желанного фестиваля и страдать было явно не очень хорошей идеей, поэтому она вздохнула, взвалила на плечи рюкзак и пошла вместе со всеми по просёлочной дороге, отходящей от шоссе, под жарким солнцем. Вдали виднелись скопления разноцветных шатров и палаток и снующие между ними люди. По пути Шуа продолжал кашлять и шмыгать носом, и вскоре Илана шутливо ткнула его кулаком в бок: — Свиной грипп? — Ага, — подтвердил он, раскатисто хрюкнул и демонстративно кашлянул в её сторону. — На самом деле аллергия, что-то тут цветёт, видимо. Придём, выпью таблетку. — Выпей сейчас, — сказал Матвей, останавливаясь. — Да ну нафиг, копаться в рюкзаке ещё на этой сковородке! — возмутился Шуа, но Матвей уже снял собственный рюкзак и залез в него. Про украденную сумку новостей до сих пор не было, но он, вернувшись в Москву, первым делом принялся восстанавливать частично утраченное содержимое своей здоровенной аптечки на все случаи жизни. — Держи. — Матвей распрямился и протянул брату блистер. — И ингалятором ещё брызни. — Слушай, Матвей… — вскинулся Шуа, выковыривая таблетку, но тот, не дослушав, рявкнул: — Игорь, блядь, брызни ингалятором! — и буквально впихнул ему в руки вынутый из рюкзака баллончик. — Ну вы ещё подеритесь тут, — предложила Илана, глядя, как Шуа, закатив глаза, суёт распылитель в рот и нажимает на кнопку. — В ванну сходи, — буркнул Шуа то ли ей, то ли Матвею, возвращая ингалятор и блистер. — Сам ходи, — отреагировал Матвей, закрывая рюкзак. Пелагейка с опаской поглядывала на братьев: с таким пылом они ругались впервые на её памяти. — А почему в ванну? — поинтересовалась Кира, когда компания продолжила путь. — В-анус-ходи, — чётко артикулируя, повторил Шуа. — Когда вы студенты-медики, можно много куда друг друга послать, — объяснил Матвей, — в canalis analis, например. — Или в ampulla recti, — поддержал Шуа. — Или на glans penis. — Или в fornix vaginae. — Короче, я вижу, вы много путешествовали, — кивнул Паша. — А вы студенты-медики? — спросила Кира. — Были когда-то, — коротко ответил Матвей. Они с Шуа не выказывали никаких признаков взаимной обиды, и Пелагейка расслабилась, любуясь залитым солнцем полем по обе стороны дороги. В траве стрекотали кузнечики и чирикали птицы. — Добрый день, — лучезарно улыбнулся Шуа девушке, сидящей за столом под большим полосатым навесом на въезде на территорию фестиваля, куда они наконец доволоклись. — Мы волонтёры. Двое на охрану, двое на кухню, двое на оформление. — Имена назовите, пожалуйста, — улыбнулась девушка в ответ и взяла рукописный список со стола. — Ага, вижу, всё верно. Давайте руки, надену вам браслеты. Вы заходите, там справа, за ограждением, волонтёрский лагерь, ставьте палатки, располагайтесь. Потом охранники подходят ко мне, повара на кухню, увидите там, а оформители к девушке в шароварах, с афрокосичками, она в волонтёрском лагере должна быть. — А речка у вас тут где, не подскажете? — полюбопытствовал Шуа. — Там вон, за перелеском, — девушка махнула рукой куда-то в конец палаточного лагеря, к полоске деревьев, у которых стояло множество машин. — Освободитесь — и можете сбегать. — Благодарю вас, — Шуа излучал кротость и очарование каждой клеточкой своего существа. Привратница немного помялась и в конце концов заговорщически улыбнулась: — Сбегайте лучше прямо сейчас, охранять и украшать пока всё равно нечего, а на кухне народу хватает. Жара — ужас. Сама бы искупалась, да служба обязывает, — она вздохнула. — Спасительница вы наша, — голубые глазищи Шуа стали ещё больше и бездоннее. — Мы скоро вернёмся! — Какая добрая девушка, — улыбнулась Кира, когда они уже пробирались между чужих палаток, стараясь не запутаться в растяжках. — Мне кажется, я сейчас в мумию ссохнусь, если не окунусь. — А я наоборот, расплавлюсь нахрен, — сообщила Илана. До импровизированной парковки под деревьями, за которой уже поблёскивала на солнце вожделенная речка, оставалось каких-то двадцать шагов, когда пространство, наполненное грохотом музыки из магнитол и разговорами и смехом, доносящимися со всех сторон, взорвал истошный, нечеловеческий вопль откуда-то из прекрасного далёка: — Матве-е-е-е-е-е-е-ей!!! Пелагейка споткнулась и обязательно пропахала бы носом землю, и тогда бы ей только захрюкать осталось, если бы оказавшийся рядом Паша не подхватил её. Уверенно встав на обе ноги, она повела глазами в поисках источника жуткого звука, но вместо этого наткнулась на его адресата. Глаза Матвея округлились до предела, от лица отхлынула кровь, а рот широко раскрылся, словно от ужаса. Казалось, у него даже дреды встали дыбом; Пелагейка успела испугаться, как бы он не упал прямо здесь замертво, когда он швырнул на землю рюкзак и гитару и, не разбирая дороги, понёсся на своих длинных ногах через палаточный лагерь. Ему навстречу бежал безумными прыжками, перескакивая через чужие вещи, костры и тела, здоровенный мужик в голубых драных джинсах и чёрных берцах, его голую грудь и руки покрывали татуировки. За мужиком развевались длиннющие прямые волосы, настолько светлые, что у Пелагейки мелькнула мысль — уж не крашеные ли? Двое сшиблись на полном ходу и уже потеряли было равновесие, но чудом удержались на ногах и стиснули друг друга в медвежьих объятьях, хватая за плечи, за шею, за голову, норовя, кажется, сцепиться руками и ногами. До Пелагейки донеслись невнятные звуки — не то стоны, не то всхлипы, не то смех. — Они близнецы, разлучённые в детстве? — только и спросила она у Шуа, ошалело моргая. — Почти, — кивнул он с каким-то нервным смехом. — Глазам своим не верю… Илана, Кира и Паша, казалось, были удивлены сценой встречи на Эльбе не меньше её. Да сколько ж можно обниматься, ёлки-палки?! Им только поцеловаться взасос ещё осталось, как Брежневу с Хонеккером. Наконец, когда прошла уже целая вечность и птицы свили гнёзда в Пелагейкиных волосах, Матвей с блондином отступили друг от друга, но до конца расцепиться так и не смогли и, обнявшись за плечи и чуть ли не держась за руки, неспешным шагом двинули к ним. На наглом породистом лице незнакомца сияла улыбка, без преувеличения, до ушей, и такая же украшала простоватое на его фоне лицо Матвея. Когда парочка почти поравнялась с ними, Шуа шагнул вперёд и развёл руки в стороны, и блондин подскочил к нему, приподнял и закружил, как куклу. Он был такой огромный, что Шуа рядом с ним казался ребёнком. Пелагейка едва не поседела. Неужели всё заново? Фестиваль сейчас кончится! Но не успела она додумать, как незнакомец вернул Шуа на землю и низким, каким-то обветренным голосом воскликнул: — Не поверишь, я рад тебе, Еша! — Шуа, братишка, Шуа! — с улыбкой поправил тот. — Представь себе, я тоже! Боже мой, закатила глаза Пелагейка, доживу ли я до момента, когда они закончат любезничать и мы, наконец, пойдём купаться?! — Это Дельфин, мой старый-старый друг, — срывающимся голосом объявил Матвей. — Сам ты старый, — хихикнул Дельфин, пихая его локтем в бок, в ответ на что Матвей двинул ему кулаком в плечо и продолжил: — Это наша сестра Пелагейка, Илана, Кира и Павел. Дельфин церемонно поклонился, что в сочетании с его голым торсом и предыдущим эксцентричным поведением выглядело предельно нелепо, но Пелагейка, решив быть демократичной, первая протянула ему руку в надежде, что приветствия вскоре закончатся и она, наконец, плюхнется в освежающую прохладную воду. Он подчёркнуто осторожно взял её ладонь своей огромной мозолистой рукой в шипастом напульснике и, вместо того, чтобы пожать, наклонился и тронул губами, защекотав кожу короткими усами и ткнув торчащей из нижней губы серёжкой. Она с отвращением выдернула руку и демонстративно отёрла о юбку. Да что он себе позволяет, этот татуированный хмырь с козлиной бородкой?! Он бы ещё раздевать её тут начал! Тёмные бесстыжие глазищи Дельфина прищурились, тонкие губы расползлись в какую-то кривую ухмылку, от чего он стал ещё гаже, и Пелагейка, с трудом удержавшись от соблазна в него плюнуть, схватила Илану за руку и потянула за собой к перелеску, бросив ей на ходу: — Пошли купаться, ну его к чёрту. Илана молча последовала за ней, без труда поспевая за её быстрым, широким шагом. Надо было валить сразу, как только этот козёл начал орать, уже бы давно купалась, и нервы целее были бы! Спрыгнув с невысокого травянистого обрывчика на песчаный пляж, Пелагейка рывком скинула рюкзак, с размаху села на него, стянула забитые песком кеды и носки, сорвала через голову юбку и в трусах и футболке побежала к воде. Сердце выпрыгивало из груди, уши горели, руки тряслись. Вот тебе и второй в жизни фестиваль. А как всё хорошо начиналось!.. Она стремительно вбежала в ледяную воду, подняв огромные фонтаны брызг, и, сражённая сопротивлением офигевшей от такого напора речки, с грохотом шлёпнулась в воду, ушибив живот и грудь. Не ощущая холода, она погрузилась с головой, вынырнула и сделала мощный гребок руками, отталкиваясь от водной толщи. Ещё гребок. Ещё. И ещё. Холодная вода и физическая нагрузка сделали своё дело, и через десять гребков лицо перестало гореть, а руки — дрожать, а через двадцать сердце, кажется, смирилось с заточением в грудной клетке, перед глазами прояснилось, и оказалось, что купается она не одна: весь пляж заполнен людьми, да и в речке пара десятков бултыхается, кто-то даже в мяч играет. Пелагейка набрала в грудь воздуха, закрыла глаза и нырнула по направлению к берегу, изгибаясь в воде и хватая горстями песок и камешки с глубокого дна. Это была её излюбленная игра: плыть сначала вниз, вниз, преодолевая сопротивление стремящейся вытолкнуть на поверхность воды и изо всех сил вытягивая руки в поисках дна, а нащупав его и захватив трофей, выгнуться и птицей взмыть наверх. Ощутив илистое дно под ногами, Пелагейка встала и медленно вышла из реки. Вот она и открыла купальный сезон этого года — не самым приятным образом, но уж как получилось. Илана расстелила на берегу пенки и сидела на одной из них, уже одетая в купальник, дымя сигаретой. Пелагейка села рядом и завозилась в рюкзаке в поисках своей пачки. Она опасалась, что подруга сейчас примется расспрашивать её или, ещё хуже, стыдить за её вспышку, но та только улыбнулась, затушила окурок в песке и поднялась на ноги со словами: — Теперь я пойду купнусь. Как водичка? — Холодная, — пробубнила Пелагейка с сигаретой в зубах, — но приятная. Илана легко, будто танцуя, подошла к речке и стала медленно, грациозно погружаться. Пелагейку даже зависть кольнула: она-то плюхнулась в воду, как самка гиппопотама, а эта словно по воздуху плывёт. На плечо внезапно легла прохладная сухая ладонь, и Пелагейка взвилась в воздух, разворачиваясь назад всем телом. За ней на корточках сидел Шуа. И как он ухитрился так бесшумно подкрасться? — Испугал? — негромко спросил он. — Извини. Она со вздохом облегчения опёрлась на него спиной, положила мокрую голову ему на плечо и уткнулась лицом в его волосы, пахнущие прогретой солнцем свежескошенной травой. — Дельфин не хотел тебя обидеть, — сказал он. Пелагейка тут же напряглась всем телом, в ушах зашумело. — Хотел, — выплюнула она сквозь стиснутые зубы. — Именно этого он и хотел. — Я понимаю, что ты обиделась. Но он изначально такой цели не преследовал. Здоровался, как привык — знаешь, как обезьяны, когда радуются, кидаются какашками. — А с тобой-то он что сделал!.. — она судорожно закурила вторую сигарету. — Ну поднял. Ну повертел. Не уронил же. — Что общего у нашего Матвея с этим вот?! — почти выкрикнула Пелагейка со злым недоумением. — Почему они так встретились, будто всю жизнь друг друга искали? — Много общего, — вздохнул Шуа. — С Дельфином он с одиннадцати лет знаком. Они жили в одном дворе, карбид взрывали вместе и по стройкам лазили. Дельфиновы родители Матвея подкармливали иногда, одежду ему подкидывали, у него же мать пила сильно. В шестнадцать Дельфин в свою квартиру съехал, вписку там устроил, Матвей у него постоянно бывал, особенно после смерти матери. Потом он меня с Дельфином познакомил, когда тот из армии вернулся. А года четыре назад они потерялись — мы с Матвеем институт бросили и путешествовать уехали, телефоны все проебали, а Дельфин, оказывается, переехал. А сейчас вот, внезапно… Я не в восторге от него, но, поверь, он не самый мерзкий из людей. К тому же Матвей счастлив до усрачки. — У Матвея мать умерла? — потрясённо спросила Пелагейка. — Да, а ты разве не знала? Давно, он ещё в школе учился. Она спилась совсем. Пелагейка глубоко вздохнула и прижалась лбом к шее названного брата. Вот, значит, как… — Ладно. Я успокоилась, — объявила она через минуту. — Иди искупайся. — А вот и мы! — послышался из-за спины бодрый голос Киры. — Пелагей, посидишь с Василисой? После купания жизнь как-то быстро наладилась. Все, кроме Матвея, застрявшего у Дельфина, вернулись в волонтёрский лагерь, разложили рядом две палатки: новенькую, цвета хаки — Киры и Паши и потрёпанную, тёмно-синюю — Шуа, оставив рядом место и для Матвея на случай, если он изволит явиться ночевать к старым друзьям. Пелагейка, переодевшаяся на берегу в лёгкую голубую рубашку с коротким рукавом, положила мокрую футболку на «крышу» палатки — пусть просохнет. Солнце всё так же немилосердно палило, хотя над горизонтом и появились лёгкие белые облачка, но теперь это вызывало только наслаждение. Долго же она ждала этого летнего тепла! Новые знакомые, покормив Василису и снабдив её мисочкой с водой и подстилкой под навесом палатки, унеслись в стоящий поодаль шатёр, из которого разносились аппетитные запахи, Шуа за неимением нуждающихся в охране объектов отправился помогать устанавливать сцену, а Пелагейка и Илана без особого труда нашли девушку с разноцветными афрокосичками и получили от неё задание расписывать акриловыми красками чистые пол-литровые банки, которые в тёмное время суток должны были служить подсвечниками, и теперь, сидя прямо на траве и стараясь не перепачкаться, старательно выводили на гладких стеклянных боках причудливые узоры, напоминающие то космос, то море, то цветы, то языки огня. Рядом с ними девушки и женщины рисовали плакаты-указатели жизненно важных частей лагеря, складывали оригами из цветной бумаги, мастерили гирлянды из флажков, которым суждено было вскоре украсить сцену. Пелагейка отдалась своему занятию целиком, с головой, радуясь сразу всему: теплу, солнцу, интересному знакомству (с кошковладельцами, разумеется), открытому купальному сезону, близости друзей, возможности свободно, по наитию, творить и предстоящему интересному зрелищу — спутники ей все уши прожужжали обсуждением музыкальной программы фестиваля. Давнишний инцидент не забылся совсем, но отодвинулся куда-то на край сознания. Всплывали даже ленивые, безразличные мысли о том, что, может, она сама из-за жары, усталости и долгого ожидания слишком резко отреагировала на жест Матвеевого друга… Она отставила в сторону очередную расписанную банку, любуясь множеством разноцветных спиралей, наползающих друг на друга и сливающихся в один психоделический рисунок, потянулась за новой… И не обнаружила её. — Пойду нашу начальницу поищу, — сказала Пелагейка Илане, поднимаясь на ноги и с блаженством потягиваясь. — Банки, кажется, кончились. — Иди, — кивнула та, увлечённая своей работой: из-под её кисти выходили причудливо переплетённые, кривые, словно пьяные, геометрические фигуры. Пелагейка, предусмотрительно снявшая кеды, медленно пошла, наслаждаясь каждым прикосновением босых ступней к щекочущей прохладной траве. Она казалась себе очень красивой в своей длинной, до щиколоток, медового цвета юбке в мелкий белый цветочек, с полоской кружев понизу, и в тонкой небесно-голубой рубашке. Настоящая хиппи, дочь природы. Веночек бы ещё на голову сплести… Недалеко от волонтёрского лагеря стоял огромный шатёр, под которым несколько парней раскладывали столы и расставляли узенькие скамейки — видать, это был своеобразный ресторан. Вдалеке от палаток, в поле, росла здоровенная куча бревён и веток — в сумерках разожгут костёр, будут бегать хороводами вокруг. Всё новые и новые люди прибывали на фестиваль, пешком и на машинах, сновали по территории, ища кухню и туалеты, расставляли палатки. Пелагейка заметила, что метрах в ста слева от лагеря организовывалось что-то вроде ярмарки: люди выкладывали на раскладные столики книги, рисунки, украшения, поделки. «Надо будет сходить, посмотреть», — наказала себе она и поёжилась от внезапно налетевшего порыва холодного ветра. Лёгкие облачка как-то незаметно разрослись в здоровенные комки сероватой плотной пакли и уверенно ползли прямо к лагерю, грозя закрыть солнце и, видимо, неся в себе холодный дождь. Пелагейка прибавила шагу, с усиленным рвением оглядываясь по сторонам, но разноцветных афрокосичек нигде не было видно. Тогда она, посомневавшись немного, направила свои стопы к сцене — раз уж всё равно вышла прогуляться, так почему бы не проведать Шуа? Но Шуа нашёл её сам. Появился прямо перед ней, по своему обыкновению, непонятно откуда, когда до сцены оставалось ещё метров десять. — По воздуху ты летаешь, что ли, — улыбнулась она, сжимая его твёрдую тёплую руку. — Эх, раскрыла ты мой секрет, — шутливо вздохнул он. — Ну что, всё оформила? — Не знаю, — она пожала плечами. — Я раскрасила банок семь, и они закончились. Наверное, надо найти начальницу и получить новые распоряжения. — Да успокойся, — рассмеялся Шуа, приоткрывая свои мелкие, ровные зубы. — Что, думаешь, если приехала волонтёром, так и должна пахать без продыху все два дня? Раскрасила — и гуляй, свою часть работы ты сделала. — Думаешь? — Если честно, Пелагейка пребывала в уверенности, что за бесплатное проникновение на территорию, да ещё и дармовое питание, она себя в рабство продаёт на ближайшие сорок восемь часов. А оказывается, семь склянок в охотку разрисовала — и бей баклуши всё оставшееся время, слушай музыку, пляши у костра, живи в волонтёрском лагере да ешь на халяву?.. Чудеса. — Ох, наивное дитя, — покачал головой он. — Расслабься. Будь проще. Жизнь — это клёвая штука, если к ней правильно относиться. Пойдём у сцены посидим, покурим, труженица ты моя, — и он потащил её за руку к светлому деревянному помосту под клеёнчатой крышей. На большой оливковой плащ-палатке, нескромно разложенной во всю ширину прямо перед сценой, сидел, покуривая, Матвей. Пелагейка и Шуа опустились рядом. — О, салют, — радостно улыбнулся Матвей, оборачиваясь, и у неё отлегло от сердца: она опасалась, что её конфликт с Дельфином скажется на их отношениях, но он, похоже, и не думал об этом. — Сейчас концерт начнётся, а мы с Игорем пока свободны. Располагайся и наслаждайся жизнью! — Знаешь, что-то холодно для наслаждения, — Пелагейка снова поёжилась. Облака, превратившиеся в тучи, уже закрывали солнце, ветер дул всё сильнее. — Я сбегаю, переоденусь, и Илану кликну. Теперь земля под босыми ногами показалась холодно-недружелюбной. Она бегом вернулась в лагерь, но Иланы на привычном месте не оказалось, зато возле палатки сидели кошачьи родители. — Закончили? — поинтересовалась она, расстёгивая молнию на палатке Шуа и ныряя туда за своим рюкзаком. Почти просохшую футболку она сдёрнула с крыши и кинула в угол. — Ага. Сегодняшний обед и ужин готов, — весело ответил Паша. — Мы даже поесть уже успели, как работники кухни. — А простых смертных когда будут кормить? — спросила Пелагейка, изворачиваясь в маленькой палатке в попытках снять юбку. — Через полчаса где-то, но очередь имеет смысл уже сейчас занять, чтобы потом с концерта не уходить, — отозвалась Кира, до того ворковавшая с Василисой. — К тому же так есть шанс получить добавку. Пелагейка влезла в плотные свободные джинсы, натянула на рубашку пёстрый свитер, связанный ею года два назад, и накинула сверху тонкую, но тёплую серовато-зелёную куртку. Вот так-то лучше. Жалко, конечно, своего богемного вида, но тепло важнее. — Илану не видели? — не глядя, крикнула она из палатки, и ей отозвался голос самой Иланы: — Здесь я, здесь. Похолодало как, а? — И не говори! — согласилась Кира. — Даже не верится, что утром только купались. — Там парни освободились, — сообщила Пелагейка свежие новости, высунувшись из палатки. — Разложились прямо у сцены со всеми удобствами. Одевайтесь потеплее, что ли, и пойдём к ним, концерт сейчас начнётся. Вскоре к сцене потянулась экстравагантная процессия: за джинсово-вязаной Пелагейкой вышагивала крошечная Илана в одолженной у Матвея тельняшке, доходившей ей почти до пят, с болтающимися, как у Пьеро, рукавами, за Иланой шёл Паша в широченных шароварах и ярко заплатанной джинсовой жилетке, а замыкала шествие почти лысая Кира, замотанная в огромную пушистую терракотовую шаль и с сонной Василисой на руках. — Она музыки-то и народа не испугается? — обеспокоенно спросила Пелагейка. Воображение уже рисовало ей вздыбленную шипящую кошку, мечущуюся на сцене под ногами у музыкантов и путающуюся в проводах. — Она привыкла, — усмехнулся Паша. — Она на ладошке умещалась, когда на первый фест с нами поехала. Они вчетвером (впятером, если считать кошку), словно дивные тропические птицы, опустились на плащ-палатку, окружив Шуа со всех сторон. Он тут же вскочил: — Пойду очередь за хавкой занимать. Матвей уже там. Кир, вам брать? — Мы первые поели, — довольно улыбнулась та. — Нам с Иланой возьми! — крикнула Пелагейка, только сейчас понявшая, насколько голодна. — Ну это само собой, — махнул рукой Шуа и порысил в сторону кухонного шатра. Тучи, с каждой минутой темнеющие и набухающие, уже совсем закрыли солнце. На землю упали первые крупные капли, и Пелагейка возрадовалась, что перед сценой, прямо над плащ-палаткой, установлен навес. Не похоже, что этот дождь будет таким же ласковым и тёплым, как тогда в Кочегарске! На сцене, уже щедро увешанной гирляндами, яркими оригами и цветными ленточками, кипела жизнь. Деловитого вида парни заканчивали установку аппаратуры, делая последние проверки, в сторонке стояли несколько нарядных девушек — ведущие, видимо, или музыканты. Народ подтягивался к сцене. Под навес было уже не влезть — всё заполонили расстеленные пенки и пледы, на которых по двое, по трое сидели весёлые колоритные неформалы. Те, кому места не хватило, занимали наспех сколоченные перед фестивалем деревянные скамейки поодаль, кучкуясь на них, как воробьи на жёрдочках, а самые припозднившиеся и вовсе стояли. Шуа и Матвей прибежали в аккурат к началу выступления первой исполнительницы, красивой полной девушки с волнистыми волосами, низким сильным голосом запевшей что-то про автостоп. Они несли по две большие пластиковые тарелки, наполненные гречкой с тушёнкой и крупно нарезанными огурцами и помидорами, прикрывая их от хлынувшего уже во всю мощь дождя. — О, Кошка Сашка! — восхищённо выдохнул Матвей, протягивая дымящуюся тарелку Илане. Остальные зрители встретили исполнительницу с не меньшим восторгом, но Пелагейке это имя ничего не говорило. Да и вообще, её гораздо сильнее занимал обед: она слюнями была готова захлебнуться от одного только запаха, а ведь дома бы и не глянула на эту тушёнку… После торопливого обеда (оказалось, что все страшно проголодались после утренних приключений и нескольких часов какой-никакой, а работы) Кира достала из рюкзака большой термос, и по кругу пошла крышка с ароматным тёплым травяным чаем. Выкурив сигарету, Пелагейка почувствовала себя словно в раю: тепло, сытно, дождь не попадает, только уютно барабанит по навесу, друзья рядом, живая музыка играет, а впереди — ещё полтора дня сплошного кайфа. Она украдкой огляделась в поисках Дельфина, злость на которого уже почти прошла, и, не найдя его, тихо спросила у Матвея: — А где Дельфин? — Там, у реки, — он махнул рукой. — У них там своя тусовка, байкерская. Они к ночи только подтянутся, когда тяжёлая музыка начнётся. — А он что, байкер? — удивилась Пелагейка. — Ещё какой, — радостно улыбнулся Матвей. Видно, встреча с давно потерянным другом и вправду его осчастливила. — Я с ним уже и прокатиться успел. Байкер, стало быть. Интересно. Ну а что, похож, со своими волосами, татуировками и шипами везде, где ни попадя. Правда, в чём смысл приезжать на фестиваль и болтаться где-то на периферии?.. За Кошкой Сашкой выступило ещё несколько исполнителей, в одиночку или дуэтом. Был среди них и поджарый седой дядька, читавший настолько смешные злободневные стихи, что Пелагейка буквально задыхалась от хохота, и улыбчивая женщина в очках, детским голосом рассказавшая несколько странных, абсурдных сказок, весёлых, грустных и трогательных, и барды, распевающие о путешествиях, походах, любви и о чём-то совсем непонятном, но красивом. А потом на сцену выскочила вёрткая девушка-ведущая с коротенькой мальчишеской стрижкой и объявила перерыв, после которого на сцену выйдут полноценные музыкальные группы со всеми инструментами. Народ стремительно стал рассасываться. Пелагейка оглянулась. Ливень превратился в мелкий моросящий дождь, безобидный на вид, но она по опыту знала, что промокнуть под таким — раз плюнуть; аккуратные узкие тропинки обернулись хлюпающим грязным месивом, трава примялась и утонула в луже, в которую, кажется, обратился весь лагерь. «Вот и сходила на ярмарку, — с грустью подумала она. — Всех продавцов наверняка дождь распугал, а если и нет, то под толстой плёнкой на прилавке всё равно ничего не разглядишь». Матвей с Шуа, пошептавшись, куда-то унеслись — только их и видели. Пелагейка даже обиделась немного. Нет бы сестру с собой позвать! Но обида моментально прошла, как только она глянула на сцену. Всё те же деловитые парни тащили туда две большие медные тарелки на толстых ножках, раскачивающиеся при каждом их движении, а их коллега нёс следом здоровенный барабан, повёрнутый боком. Это была ударная установка! …Давным-давно, в своей прошлой жизни, жизни скучной школьницы, Пелагейка ходила в кружок игры на гитаре. Она как раз выпросила у мамы инструмент, пообещав два месяца мыть посуду каждый день, и не расставалась с ним даже ночью, при любом удобном и неудобном случае хватаясь за тонкий прохладный гриф и истязая пальцы в стараниях выучить новый бой или перебор. Только вот, несмотря на регулярные занятия и постоянные тренировки, сыграть так, как ей хотелось, всё равно не удавалось. Передать рвущим струны боем накал страстей, предварить яростный крик после спокойного вокала, чтоб мурашки пошли, как шли у неё на любимых песнях! Она экспериментировала, пробуя и так, и эдак, примеривалась со всех сторон, а нужного результата всё равно не получала. Тогда — это было в конце осени, она запомнила, как раз выпал первый снег и город сразу будто принарядился, — она набралась смелости, после занятий включила учительнице, добродушной женщине средних лет, песню и спросила, как нужно сыграть, чтобы вышло похоже, с трепетом ожидая, что та сейчас по-доброму улыбнётся и раскроет ей великий секрет. Но преподавательница пожала плечами и сказала, что с одной гитарой такого не сотворишь — тут нужно множество инструментов, а главное — мощная поддержка ударных, и Пелагейка, которую тогда так ещё никто не называл, ушла от неё, раненная в самое сердце. Она уже успела возвести гитару в культ и твёрдо решить, что при должной сноровке на ней можно сыграть решительно всё, а тут вдруг оказалось, что это совершенно не так… Погоревав пару недель, она поймала себя на том, что, привычно сидя возле радиоприёмника за уроками, чутко вслушивается в ударные партии, стараясь отделить их от всех остальных инструментов, как мясо от костей. Потом вдруг, пересматривая любимые видеоклипы и концертные записи, обнаружила, что взгляд то и дело съезжает с солиста и гитаристов в глубину сцены, туда, где на возвышении сверкает под светом софитов куча тарелок и барабанов, а над этим всем властвует один человек при помощи пары простых деревянных палочек… А потом она поняла, что влюбилась в ударную установку, благодаря которой существуют эти моменты в её любимых песнях, когда дыхание останавливается и волоски на руках встают дыбом, влюбилась самоотверженно, страстно и безнадёжно, потому что где ж её, установку эту, возьмёшь? Это тебе не гитара, у мамы не выпросишь. Если ей случалось где-нибудь — в больнице, например, или на мероприятии, общем для школ района — познакомиться с девушкой, игравшей на ударной установке или хотя бы знакомой с каким-нибудь барабанщиком, она тут же видела, как собеседница окутывается мистическим золотистым сиянием, и падала перед нею ниц, рыдая от восторга и, что уж скрывать, зависти. А на концертах теперь её взгляды были намертво прикованы к заветному инструменту, манящему к себе, словно песнь морской сирены… …Вот и теперь Пелагейка не спускала глаз с предмета своего вожделения. Ради удовольствия видеть, как вся эта красота расставляется и настраивается, и ярмарку пропустить не жалко! Подбежали сияющие братья. Оказалось, что они общались с музыкантами. Пелагейка не поверила было своим ушам, но они подтвердили: да, нравы на таких фестивалях простые, и многие исполнители совершенно не прочь выкурить по сигаретке с поклонниками после выступления и поболтать о том, о сём. А часть из них ещё и в ярмарке будет участвовать, которая из-за плохой погоды переносится на завтра. Да… Хипповская жизнь оказалась щедра на чудеса. И это ведь только начало! Видимо, концентрация впечатлений на единицу времени превысила предельно допустимую, потому что Пелагейка отключилась. Не совсем, разумеется — она сидела на плащ-палатке, обнимая колени, курила, смеялась, шутила с друзьями, дёргала Шуа за волосы, гладила Василису, слушала музыкантов, аплодировала, кричала «браво»… Только вот в памяти это всё совершенно не отложилось, и она не могла бы с уверенностью сказать, кто выступал, понравились ли ей песни, над чем шутил Матвей и о чём спрашивала у неё Кира. Как будто этот кусок её жизни быстро перемотали, как скучный отрывок фильма на видеокассете. Такая особенность у неё появилась ещё в младшей школе. В первый класс она пошла в семь с половиной, и из всей его программы не владела только навыками каллиграфического письма, зато печатными буквами писала собственные «книги» лет с четырёх — только успевай покупать тетради. На большинстве уроков она умирала со скуки, особенно на чтении, пока мама не поговорила с учительницей и та не разрешила маленькой Пелагее перечитывать «Трёх мушкетёров», пока одноклассники с трудом складывали последовательность из двух слогов. Спасением стала внезапно открывшаяся ей возможность, оставляя тело за партой, уноситься мыслями в закоулки собственного воображения и выныривать в реальность через час-другой. Только в начале последнего учебного года эту её фишку просекла учительница русского и литературы, с пятого класса невзлюбившая слишком умную, знающую предмет лучше неё и по всем вопросам имеющую собственное мнение девчонку с вычурным имечком. Пару раз подловив на литературе Пелагейку внезапными вопросами и обнаружив, что та понятия не имеет, какую тему они разбирают вот уже полчаса, учительница пригрозила, что с таким отношением к предмету не видать ей экзамена путём защиты реферата, на которую имели право ученики, ни в одной четверти за все годы не получившие ничего, кроме пятёрки — будет сдавать по билетам, как все. Точнее, не как все, других дураков выбрать литературу для сдачи ГИА в классе не нашлось… Короче, пришлось Пелагейке весь год регулярно щипать себя за руки и просить соседа по парте тормошить её на уроках литературы, что он с иезуитской изобретательностью и проделывал. Оказалось, к шестнадцати годам привычка сформировалась так крепко, что требовались мучительные усилия, чтобы не проваливаться в безвременье. В общем, очнулась Пелагейка у огромного жаркого костра, стоя за руку с Шуа. Времени, видно, прошло немало, потому как было уже совершенно темно, но как она провела последние часы, она могла только догадываться. Посомневавшись немного и тщетно попытавшись извлечь из захлопнувшегося сундука памяти хоть какие-нибудь зацепки, она набрала в грудь побольше воздуха и тихо спросила: — Шуа, а что мы тут делаем? — Где — тут? — совершенно спокойно отозвался он. — На фестивале? — Нет, у костра. — Греемся. Сейчас хоровод водить будем, когда народ соберётся. — А где мои сигареты? — поинтересовалась Пелагейка, не обнаружив искомого ни в одном кармане. — Ты их все выкурила, — на этот раз Шуа как-то встревоженно на неё посмотрел, и языки пламени отражались на его влажном от пота лице. — Что, забыла? — Да, — смущённо промямлила она, — что-то из головы вылетело. Он легонько тронул губами её лоб, и её обдало вкусным запахом дыма и ещё чего-то уютного, родного. — С тобой всё хорошо? — в его голосе слышалась неподдельная забота. — Может, в палатку, баиньки? — Не надо, — решительно мотнула головой она. — Хочу хоровод. Угостишь сигаретой? Шуа очень подозрительно на неё взглянул, но сигарету протянул, и она ободряюще улыбнулась — я в порядке, мол, не беспокойся. Тёмные на фоне ослепительно-яркого пламени, у костра двигались люди, прыгая и изгибаясь в причудливом, диком танце, поодаль какие-то растаманы ладонями выбивали на зажатых между ног маленьких барабанах залихватский изломанный ритм. Вглядевшись, Пелагейка узнала среди танцующих Пашу, длинные волосы которого взлетали и хлестали его по плечам. Она твёрдо собралась, докурив, присоединиться к нему, но не успела — из темноты вдруг выбежала вереница возбуждённых людей, и Шуа схватил её за руку и сильно потянул влево, и, едва она успела бросить недокуренную сигарету, чьи-то влажные пальцы обхватили вторую ладонь, и понёсся лихой, отчаянный хоровод, и сами собой закрывались глаза, когда костёр тянул к ней жадный оранжевый язык, и набухала от жара кожа на лице, и, казалось, плавились ресницы, а ноги всё несли и несли её по кругу, и из груди вырывался исполненный какой-то первобытной радости бытия крик, сливающийся с сотней других…