Клеверовый запах

Багровые всполохи мерцали перед закрытыми глазами, каждое сокращение сердца отдавалось ударом кувалды изнутри по черепу. Боль ввинчивалась в каждый нерв, дробила мозг, как мясорубка, сводила с ума. Скрипя зубами, Пелагейка нащупала молнию на выходе из палатки, рванула и наполовину вывалилась на траву, в прохладу, на свежий воздух. В голове словно взорвалась граната, хотя мгновение назад казалось, что больнее быть уже не может. Она сжала руками виски и тихо заскулила. Подумалось: вот сейчас так и умру тут. В самом начале своей новой жизни. И автостопом не покатаюсь. И моря не увижу. И любви не изведаю… Солнце безжалостно резало закрытые глаза. Она горько всхлипнула сквозь сжатые зубы, и две холодные слезы медленно выкатились из-под век, заползли в уши, как мерзкие червяки. Хоть бы кто-нибудь заметил, пришёл, водички попить принёс, таблетку бы дал! В палатке, в рюкзаке — аптечка Шуа, но туда не доползти, боль железной сваей пригвоздила к земле, и крикнуть сил нет, да никто и не откликнется, нет никого на целом свете, зови — не зови… Вот ты какое, последнее одиночество… — Эй, — раздался прямо над ней обеспокоенный женский голос, — тебе плохо? — Да-а, — простонала Пелагейка, не вполне уверенная, наяву ли слышит его. А может, это уже ангелы небесные?.. — Пе́репил? — понимающе осведомилась спасительница. — Не-ет… — прошелестела она. Череп, кажется, крошился на куски. — Голова… Давление… — У тебя какие-нибудь таблетки есть? Ты что обычно принимаешь? Но не успела Пелагейка ответить, как до неё донёсся испуганный голос Матвея: — Что случилось? От облегчения даже боль на миг отхлынула, как волна — брат здесь, он поможет, спасёт. Пелагейка даже попыталась открыть глаза, но невыносимо яркий свет тут же словно гвоздями вонзился в мозг, и она скорчилась на земле, закрывая руками лицо. — Это ваша девушка? — вопросом на вопрос ответила женщина. — Моя, — подтвердил Матвей уже гораздо ближе. — Что с ней? — Голова, говорит, давление. Может быть, скорую вызвать? — Спасибо, пока не надо, у меня есть лекарства. — Пелагейка ощутила, что Матвей присел рядом, когда на неё упала тень, а обострившееся обоняние донесло запахи дёгтя, чайного дерева и дыма от костра. — Голова болит? У тебя такое раньше было? Что принимала? Прохладная ладонь брата легла на влажный горячий лоб. — Да. Да. Низкое давление. Обезболивающие, — прошептала она. — Вас не затруднит сбегать на кухню за стаканом кипятка? — обратился Матвей, видимо, к доброй самаритянке. — Я ей кофе сделаю. Получив согласие, брат развил бурную деятельность: расстегнул спальник, в котором Пелагейка выползла из палатки, стащил с неё куртку и свитер, подставив взмокшее от пота тело прохладному ветерку, измерил давление, положил её ноги на рюкзак. Затем резко запахло спиртом, правое плечо лизнула холодная мокрая ватка, и в ту же секунду туда воткнулась игла. — Блядь! — взвилась в воздух Пелагейка, и новая багровая волна боли накрыла её тяжёлым одеялом. — Ой, прости, надо было предупредить, — повинился Матвей. — Сейчас полегчает. О, спасибо, давайте, — это, похоже, относилось к помощнице, принёсшей кипяток. Сунув Пелагейке в руки горячий ароматный стаканчик, Матвей принялся гладить и массировать ей голову и шею, и приподнявшись, чтобы сделать глоток, она обнаружила, что боль не усилилась, а ещё через несколько минут и вовсе начала утихать. На место уходящей боли стали наплывать мысли о том, как она дошла до жизни такой. Спиртного накануне она и в самом деле не выпила ни капли — такие эффекты без всякого алкоголя уже много лет дарила ей вегетососудистая дистония. А ещё — головокружения, тахикардию, вечный упадок сил, холодные конечности, тремор рук, тошноту, странные реакции на погоду, на стресс или переутомление… В общем, «то лапы ломит, то хвост отваливается». А помимо дистонии, в её пухлую медицинскую карточку были вписаны гастрит, сколиоз, плоскостопие, частые простудные заболевания… Мама то таскала её по врачам и пичкала горстями лекарств и БАДов, то под влиянием отчима объявляла ипохондричкой и симулянткой, отгоняла от компьютера и книг, выталкивала гулять на улицу, заставляла делать зарядку и принимать контрастный душ. И то, и другое помогало одинаково: никак. Ну, теперь предки хоть отдохнут от вечно больной дочери, грустно подумала Пелагейка и стала вспоминать вчерашний вечер. После хоровода её как-то моментально сморило, и Шуа, проводив её до палатки, смотался… Куда он смотался? А, к Матвею с Дельфином, к тому времени подтянувшимся к сцене, там как раз начались металлические запилы и вопли раненых бизонов, под которые она и вырубилась. И судя по всему, ночевать Шуа не приходил, вместо него заглянула в гости Василиса, погрела её, помурлыкала под боком. А Илана ещё вчера куда-то запропастилась… Когда ещё немного полегчало, Пелагейка рискнула заговорить в попытке узнать о судьбе товарищей. Оказалось, что Шуа и Матвей слушали с байкерами тяжеляк до рассвета, после чего отправились к ним в лагерь, где продолжили предаваться различным увеселениям, и вот, прикорнув там на пару часов, Матвей явился на «малую родину», дабы оставить тёплую одежду и взять крючок — по пути он встретил знакомую, попросившую подплести ей дреды, — а тут как раз бледная Пелагейка у палатки валяется. Куда подевался Шуа, он понятия не имеет, ибо, когда Матвей ложился спать, тот раскуривал с байкерами второй косяк, а когда встал — его уже и след простыл. Илану же он вообще в глаза не видел со вчерашнего дня, а вот Кира с Пашей, вполне себе бодрые и довольные жизнью, колдуют на кухне. Всё это он живописал в таких сочных красках, что Пелагейка всерьёз пожалела, что вырубилась так рано — по ходу, самое интересное пропустила. Правда, она бы, наверное, совсем померла, если бы ещё и ночь прогуляла… — Ты спешишь? — спросила она, допив кофе и обнаружив, что уже в состоянии открыть глаза, потянуться и повернуть голову без новых приступов боли. — Куда мне спешить? — усмехнулся Матвей. — Vita brévis, ars lónga. Голодная? Пелагейка озадаченно моргнула, не сразу отследив переход от латинских премудростей к житейским проблемам, и действительно ощутила голод — ела-то в последний раз не меньше полусуток назад. Матвей, не дожидаясь ответа, уже полез в свою палатку, которую непонятно когда успел расставить на приготовленном для него месте. — О, Илана, — констатировал он, расстегнув молнию, обрамляющую вход. Оттуда немедленно высунулось припухшее со сна Иланино детское лицо, словно голова совы из дупла. — Ну, я, — буркнула она хриплым басом, хмурясь и моргая на свет. — Чё надо? — Ничё, ничё, — поспешил успокоить Матвей. — Дай только рюкзак возьму… Будешь с нами завтракать? Но Илана уже рухнула обратно с грохотом, которого сложно было ожидать от столь тщедушного существа, проигнорировав его вопрос. — Ну, вот одна и нашлась, — сообщил Матвей, копаясь в рюкзаке. — Поди, и Игорь где-то рядом. Он вручил Пелагейке аппетитно пахнущую охотничью колбаску и толстый ломоть чёрного хлеба, ловко отрезанного на весу, поставил большую алюминиевую кружку на газовую горелку и закурил. — Солёное при гипотонии полезно, так что ешь. — А ты не будешь? — с набитым ртом спросила она. Вкус у бутерброда был божественный, и жизнь становилась прекраснее с каждым мгновением. — Я у Дельфина поел. Как голова? Да жуй ты медленнее, никто не отнимет. — Почти прошла, — прочавкала Пелагейка. Она прикрыла глаза, греясь на летнем солнышке, смакуя свой завтрак и вслушиваясь в звуки просыпающегося палаточного лагеря: разговоры, смех, музыку, птичье пение. Почему-то зазвучала в голове песня «Калинова моста»: «Ледяной водой разбуди меня, время уходить, зреет урожай», — обещающая долгий, полный встреч и событий путь. Скоро и им настанет время уходить — покидать небогатый скарб в рюкзаки, потуже затянуть ремни, выйти на пыльную, нагретую солнцем дорогу, поднять палец и унестись в неведомые дали, на юг, на восток, на рассвет… Ветерок донёс до неё дым от Матвеевской сигареты, и Пелагейка не в первый раз подивилась, до чего он горький, совсем не такой, как у неё или Иланы. Что-то легонько клюнуло мозг изнутри, и это была уже не боль. Горький дым сигарет… На юг, на восток, на рассвет… Неужели всходит росток стихотворения? Матвей докурил как раз перед тем, как закипела вода в кружке. — Ну чего, как самочувствие? — спросил он, бросая туда горстку пуэра. — Хорошо! Ты просто волшебник, — заверила она, вдыхая терпкий аромат чая. — И лекарства спасибо, и за еду, и вообще. — Во благо, — улыбнулся он и достал из своего нового маленького рюкзачка, с которым теперь не расставался, блистер таблеток: — Если опять заболит, выпей одну, если через полчаса эффекта не будет — вторую, но не больше. Постарайся особенно не напрягаться и не кури ещё хотя бы час. А я пойду Леру плести. Пелагейка кивнула с самым честным видом, на какой только была способна, а потом, спохватившись, крикнула вслед уходящему брату: — Что сегодня твориться-то будет на фестивале? — Ярмарка будет, мастер-классы всякие, типа как из говна и палок собрать машину времени, музыка на сцене какая-то должна быть. Но вообще сейчас все уже уезжать потихоньку начнут, самая мякотка вчера была. Отдыхай давай. Он махнул рукой и широким шагом двинулся в сторону сцены. Пелагейка немедленно залезла в палатку, откопала в рюкзаке запасную пачку сигарет и карандаш с блокнотом, закурила и записала:

Сердце просит дороги На юг, на восток, на рассвет…

— Дороги… — бормотала она себе под нос, задумчиво покусывая карандаш, — боги… ноги… пороги… пологий… Но дальше дело никак не шло. Пелагейка вздохнула, бросила в траву окурок и осторожно поднялась на ноги, прислушиваясь к себе. Голова слегка закружилась, но не более того. Она медленно шагнула. Как же прекрасно владеть собственным телом! Закинув в палатку спальник и тёплую одежду, Пелагейка направилась к ярмарке. Окружающее и впрямь выглядело бледно по сравнению со вчерашним. Многих палаток уже недоставало — видно, их владельцы уехали на рассвете. Те, кто не спал, неспешно собирали вещи. Некоторые бродили по лагерю с больным видом и опухшими лицами, группируясь с товарищами по несчастью и, наверное, обсуждая способы борьбы с похмельем. Погода стояла замечательная, в рубашке рассекать в самый раз — не жарко из-за ветерка и иногда наползающих на солнце облаков, но и не холодно, и дождя вроде больше не предвидится, и земля подсохла, уже не проваливаешься в грязь по колено. Ярмарка напоминала гудящий улей. Видимо, все, кто проснулся, не уехал и не страдал от похмелья, сбежались сюда. У каждого столика-прилавка толпился народ — не подберёшься, не разглядишь. Пелагейка приподнялась на цыпочки, силясь увидеть хоть что-нибудь из-за чужих голов и спин, но тщетно. Тогда она покорилась судьбе и смиренно встала за толпой в ожидании, пока кто-нибудь отойдёт и можно будет продвинуться поближе. Метод сработал — народ постоянно перетекал от одного продавца к другому, не задерживаясь надолго. Таким образом Пелагейке удалось подобраться к нескольким прилавкам и полюбоваться дивными коваными украшениями (прямо как в древние времена!), вылепленными из глины фигурками зверей, чашками и трубками, чудесными бисерными фенечками, кошельками и поясами, искусно сплетёнными ловцами снов и мандалами, яркими картинками на лубках… Жалко, денег нет — вот это колечко с рунами на ней бы так хорошо смотрелось! И браслетик этот синий с оранжевым, похожий на индейский головной убор… И серёжки — ловцы снов… Вот растут же руки у людей из нужного места! Горестно вздыхая, она отошла в сторонку… И едва не наткнулась на Шуа. Он сидел на крошечной раскладной табуретке перед маленьким деревянным мольбертом и быстрыми, уверенными штрихами рисовал портрет сидящей перед ним на такой же табуретке черноволосой круглолицей девушки с очаровательными ямочками на щеках. — Привет, — светло улыбнулся он, не отрываясь от своего занятия. — Проснулась? Но она от удивления проигнорировала вопрос и невежливо брякнула: — Что это ты делаешь? — Деньги зарабатываю, — спокойно сообщил он, кидая очередной быстрый взгляд на свою натурщицу. Пелагейке хватило ума не расспрашивать при клиентке дальше. Она села рядом с ним прямо на землю и зачарованно уставилась на его тонкие пальцы, сжимающие карандаш. Под ними, стремительно летающими над листком, глаза девушки начинали сиять, губы оживали и словно готовы были вот-вот растянуться в улыбке, густые волнистые волосы отбрасывали тень на пухлую щёку, а на виске выступала маленькая жилка — будто сейчас забьётся. Вот уж у кого руки точно золотые! Научиться бы за всю жизнь вполовину так хорошо рисовать, как он в свои двадцать два. Шуа окинул своё творение критическим взглядом, посмотрел на девушку, что-то мгновенно поправил… И портрет вышел, кажется, живее оригинала. Он с улыбкой протянул клиентке листок. — Ва-а-ау, — выдохнула та, любуясь, от чего стала ещё милее, затем протянула брату несколько мятых сотенных бумажек и упорхнула. Тут же ожила другая девушка, статная, со строгим правильным лицом, до того молча стоявшая рядом: — Сколько стоит? — Сколько не жалко, — обезоруживающе улыбнулся Шуа, поправляя расшитый кожаный хайратник на лбу, но девушка, недоверчиво хмыкнув, отошла. — Что это она? — возмутилась Пелагейка. Брат наклонился и коротко обнял её, обдав запахом нагретого сена, земли и чуть-чуть пота. — Ничего, другие придут, — ободряюще произнёс он, хотя это вообще-то ей надо было бы его ободрять. — Как спалось? — Давление с утра упало, — пожаловалась она. — Голова разболелась. Но сейчас уже всё прошло, Матвей меня вылечил. А ты не спал, что ли? — Нет, я прямо от байкеров сюда пошёл. Мне не впервой. Тут работой Шуа заинтересовался подошедший рыжий лохматый парень, и Пелагейка тихонько улизнула, чтобы не отвлекать его. На ярмарке ловить было больше нечего — только душу себе зря травить. Её путь лежал к сцене. По сравнению с вчерашним днём на сцене было совсем тухло. Пели и играли, во всяком случае, точно хуже Матвея и Шуа, да и тексты оказались на редкость дурацкие — хоть на какое-нибудь «Русское радио» посылай. Дождавшись следующих исполнителей и убедившись, что они ещё примитивнее предыдущих, Пелагейка почувствовала себя так, словно шикарная карета, в которой она ехала, превратилась в тыкву, и она осталась сидеть на дороге, потирая ушибленный копчик и смахивая с волос семечки и мякоть. Лучше бы они уехали вчера, и фестиваль остался бы в её памяти одним долгим волшебным днём, чем вот так теперь слоняться и не знать, куда себя деть. О чём там ещё Матвей говорил, помимо ярмарки и музыки? А, мастер-классы! Ну, это последняя надежда. Насчёт Киева Пелагейка с уверенностью сказать не могла, а вот до одного мастер-класса на укромной полянке неподалёку от выезда язык её таки довёл. Выглянув из-за чьей-то оранжевой палатки, она увидела, как невысокая девушка с пышной копной тёмных волос преподаёт нескольким желающим основы цыганского танца. Она уже собралась выйти из своего укрытия и присоединиться к ним — цыгане манили её всю сознательную жизнь, с тех пор, как мама на ночь пела ей, малышке, романс «Мохнатый шмель на душистый хмель…» Не потому ли так влекли её всегда неизведанные земли, нехоженые тропы?.. Не для того ли она в конце концов убежала с хиппарями, чтобы «идти, не страшась пути, хоть на край земли, хоть за край»?.. Она хотела надеяться, что и в ней течёт немного цыганской крови — недаром же у неё при русых волосах густые чёрные брови и ресницы, да и родилась она, по словам родителей, с кудрявым чёрным пухом на голове! А ещё — и это была её сокровенная тайна — бабушка, девичья фамилия которой была Жукова, рассказывала, что наткнулась на какой-то старый архив, где говорилось о происхождении этой самой фамилии. «Чёрный, аки жук», — так описывался в нём её далёкий предок. Кто знает, кем он был? Может, вообще эфиопом?.. Но ей очень хотелось верить, что тот парнишка по прозвищу Жук сбежал из табора, полюбив русскую крестьянку — её прапрабабушку. В общем, Пелагейка была готова шагнуть из-за палатки и присоединиться к женщинам, отрабатывающим шаги, но что-то ей помешало — может, кед в травинке запутался, может, камушек под ногу попал, — а потом она так засмотрелась на преподавательницу, что позабыла обо всём. Если бы вчерашний костёр вдруг ожил и превратился в человека, он бы непременно стал этой девушкой. От неё исходил настолько мощный поток жизненной энергии, что почувствовала даже тугая на эти материи Пелагейка. Она казалась сотканной из языков пламени — такими быстрыми, лёгкими и страстными были её движения. Сходство дополняла её юбка, широкая-широкая, из гладкого алого материала, похожего на шёлк, полы которой кружились, вертелись, летели вокруг её тонкого стана, вокруг загорелых рук, стройных ног… Пелагейка так и таращилась на всё это великолепие, как баран на новые ворота, не в силах пошевелиться, забывая дышать. Она сама казалась себе рядом с этой танцовщицей неуклюжей, толстой слонихой. Даже просто встать рядом с ней — всё равно что поставить детскую пластилиновую поделку возле скульптуры Микеланджело, а уж пытаться повторить движения танца… Ни к чему это, только людей смешить. В общем, Пелагейка тихо отошла от полянки и закурила. А чтобы избавиться от сожалений о своей нескладности и несуразности, она решила предаться низменным телесным радостям и поесть — возле кухни как раз собиралась крошечная по сравнению со вчерашней очередь. Перекинувшись парой весёлых реплик с Кирой и Пашей, Пелагейка получила свою тарелку горячей перловки с грибным соусом и зелёное яблочко в придачу. Услаждать желудок она отправилась к сцене, чтобы не нарушать традицию, но её ждало разочарование: сцена на глазах превращалась в груду дров силами нескольких хмурых мужиков с топорами. Даже досада колючей иголкой толкнулась где-то в груди. Она присела на скамеечку перед остатками сцены и быстро, не ощущая вкуса, загрузила в себя нехитрый обед. Что дальше-то делать? Ладно, решила она. Пойду по палаточному лагерю, авось, что-нибудь интересное да наклюнется. А нет — так хоть посижу, на реку посмотрю, к стихам своим вернусь… В лагере, судя по всему, остались те, кому было всё равно, где бухать. То там, то тут возле палаток сидели кучки синих людей, сгрудившиеся вокруг походных раскладных столиков или расстеленных на земле пенок с обширной батареей бутылок и нехитрой закусью, некоторые, истязая гитару, орали дурными голосами нечто, смутно напоминающее песни, другие уже утомились и спали прямо на земле. Зрелище, прямо скажем, было удручающее. И эти люди вчера с горящими глазами сидели у сцены, ловя каждый аккорд? С ними она танцевала вокруг костра?.. Внезапно на солнце наползла плотная, жирная туча, и порыв холодного ветра, не сдерживаемый обилием строений и палаток, налетел на одиноко бредущую без цели Пелагейку, хлестнул волосами по лицу, заставив вздрогнуть, зашелестел в высокой траве, погнал по ней зелёные волны. И тут Пелагейка, поражённая внезапно свалившейся мыслью, села прямо на землю, рванув из заднего кармана джинсов блокнот и карандаш.

Хлещет шквалистый ветер. Солнце в коконе туч. И не о кого согреться, И не пробьётся луч...

— побежали мелкие неровные буквы из-под заточенного грифеля. Вот оно! Первое четверостишие готово. Теперь бы ещё связать его с этими рассветами-сигаретами… Она посидела среди шепчущей травы, покурила, посматривая то на выглядывающее из облачных просветов солнце, то на маленькую клетчатую страничку, но своевольное вдохновение уже унеслось по каким-то своим делам. Пелагейка вздохнула, встала, отряхнулась, спрятала блокнот и карандаш обратно в карман и уже бодрее поволоклась к реке в надежде, что там упрямая муза вернётся. Всё-таки вода — это её стихия, недаром и родилась она под знаком Рыб. Порой она даже мечтала стать настоящей рыбой, юркой, обтекаемой, не расстающейся с могучим, многоликим морем. Или, ещё лучше, русалкой… — Привет, — раздался низкий, надорванный голос прямо рядом с ней, и она словно в стену влетела с размаху. Дельфин! Она своими ногами пришла прямо в логово Дельфина, совершенно забыв о том, что он обосновался у реки! — Привет, — осторожно произнесла она, оборачиваясь на голос. Вот он, Дельфин, в чёрной футболке с изображением оскаленного скелета верхом на байке и тех же драных джинсах, стоит перед ней и ухмыляется, большие пальцы в карманах, крашеные волосы до жопы болтаются. Что-то он теперь выкинет?.. — Да ты не бойся, я не кусаюсь, — сказал он и прищурился. — Чего тебя бояться! — фыркнула Пелагейка, движимая шилом в за… непримиримым духом протеста. — Скучновато тут стало, а? — как ни в чём не бывало спросил он, глядя на неё с каким-то исследовательским интересом, как на насекомое под микроскопом, но она решила счесть вопрос риторическим и оставить без ответа, судорожно соображая, как бы уйти отсюда живой. — А хочешь, на байке прокачу? — вдруг ровно, без перехода, предложил он. «Нет!» — заорали остатки здравого смысла. «Да!» — завопило шило. — М-ме… — выдавила Пелагейка. — Не бойся, — повторил он со снисходительной улыбкой, — не уроню, верну назад в целости и сохранности. Её прямо-таки на части разрывала внутренняя борьба. Не надо быть Эйнштейном, чтобы понимать, что уезжать на мотоцикле с незнакомым взрослым мужиком, никому ничего не сказав, идея так себе. Но сбежать из дома к встреченному в электричке не менее взрослому хиппарю что, было сильно лучше? Да и автостопом она ведь ездить собирается. И по впискам мотаться. И вообще, для того она сегодня утром не сдохла, чтобы от поездки на байке отказываться? Ага, щас. — А давай, — отчаянно выдохнула она, шагая в пропасть. — Надо тебя экипировать, — деловито сообщил Дельфин, жестом приглашая её следовать за собой. — Балахон мой наденешь. Она молча поплелась за ним, мало что замечая вокруг. Снявши голову, по волосам не плачут, конечно, но что́, простите, он собрался на неё надеть? Ей так и представился чёрный плащ с капюшоном а-ля смерть с косой. Миновав огромную длинную палатку, напоминающую вагон поезда (сходство усиливал её тёмно-зелёный цвет), Пелагейка увидела здоровенный и благоустроенный байкерский лагерь — словно небольшой город. Тут имелось и большущее — не меньше фестивального — кострище, вокруг которого были разложены брёвна для сидения, и шатёр, под которым стояли столы и раскладные стулья, и несколько мангалов, и умывальник из примотанной к дереву здоровенной баклажки с водой, и куча разномастных палаток, и рядом с каждой — по мотоциклу, массивному или лёгкому, всех цветов, с изображёнными языками огня и черепами, со сверкающими на неярком солнце хромированными частями. Дельфин спокойно прошёл прямо по кострищу в своих чёрных сапогах на толстенной подошве (как они называются? Берцы, гриндера?), вытащил из стоящей почти в центре чёрно-оранжевой палатки огромный потрёпанный рюкзак, порылся в нём и извлёк большую чёрную толстовку с насаженным на крест черепом спереди, протянул Пелагейке. И это он называет балахоном?.. Она послушно надела. Толстовка достала ей практически до колен, рукава оказались куда длиннее рук, и она торопливо подвернула их, представляя, как, должно быть, нелепо выглядит в этом прикиде. Пахло от одежды дымом, бензином, машинным маслом и ещё немного хвоей. Она только собралась задуматься, приятный это запах или всё-таки нет, как Дельфин резко выдернул её из размышлений, натянув ей на черепушку здоровенный плотный шлем, прижавший её уши к голове толстыми боками, и с бьющим в барабанные перепонки треском затянул что-то под подбородком. — Космонавт, — хмыкнул он, отступив на шаг назад и оглядев чучело, которое сам же сделал из Пелагейки, и его голос слышался слегка приглушённо из-за слоя поролона (или чем там эти шлемы начиняют?), после чего извлёк из того же рюкзака тонкую чёрную ветровку, накинул, заправив волосы, и полностью застегнул. Возле его палатки никакого мотоцикла не было. Где же он, хотелось бы знать? Байк обнаружился на обочине проходящей между лагерем и рекой просёлочной дороги среди череды собратьев — здоровенный, чёрно-серебристый, облепленный кучей непонятных деталей. Дельфин оседлал его лёгким, красивым движением, повернул маленький ключ в отверстии на блестящем чёрном боку, взялся за руль, и мотоцикл издал какой-то скрежет, перешедший затем в низкое довольное урчание. — Садись, — пригласил байкер, похлопав по сиденью позади себя, и натянул чёрные кожаные перчатки без пальцев. Ещё можно было отказаться, сославшись на плохое самочувствие или договорённость о встрече с друзьями, сбросить шлем и балахон и рвануть отсюда на всех парах… Как в аквапарке, когда сидишь на горке, отталкиваешься руками и понимаешь — сейчас ещё можешь дёрнуться назад, схватиться за бортик, предотвратить момент отрыва, когда твоё тело будет уже не в силах сопротивляться увлекающему вниз потоку… Пелагейка сжала зубы, стараясь не сильно ими стучать, на ломких ногах подошла к нему, нетвёрдо опёрлась на его плечи и перекинула ногу через седло, повозилась, принимая ровное положение и пытаясь не прижиматься коленками к его бёдрам. — У тебя под ступнями подножки, на них ноги ставь, — произнёс он значительно громче, чем требовалось, чтобы его услышать. — Руки с плеч убери, держись за мой живот... талию. Она покорно переместила конечности и для верности вцепилась в складки его ветровки. — Готова? — весело проорал он. — Да! — в отместку гаркнула она ему прямо в ухо с тремя шипастыми серёжками, и он, довольно хохотнув, дёрнул левой ногой, и байк тронулся с басовитым рокотом, разгоняясь всё быстрее, насколько позволяла изъезженная неровная дорога. У Пелагейки аж в зобу дыханье спёрло. Дорога летела ей навстречу, по бокам проносилось поле с палатками и петляющая речка за полоской деревьев, встречный ветер дул ей в лицо сквозь поднятое забрало шлема, освежая, но не холодя. Душу наполнило счастье, от которого хотелось смеяться и всхлипывать, не сдерживаясь, и казалось — она сейчас взлетит, будто воздушный шарик, воспарит к этим величественным облакам, замершим на нежно-голубом небе. Что-то подобное она испытывала в раннем детстве, когда папа с сумасшедшей скоростью катал её на багажнике велосипеда. Она и сейчас почувствовала себя маленькой девочкой, с открытым ртом глядящей на чудеса такого огромного неизведанного мира, подстерегающие на каждом шагу. Дельфин открыл ей эту Дорогу. Она уже знала пешие и автомобильные, а он показал ей байкерскую. И стал ей немного родным, разделив её с ней, словно хлеб во время причастия… Впереди показалось почти пустое шоссе в обрамлении тёмного хвойного леса. — Держись крепче! — проорал он, хотя крепче было уже некуда. — Сейчас будет скорость! Боже, это раньше Пелагейка думала, что они едут быстро?.. Ветер наотмашь ударил в лицо, выжимая слёзы из глаз, заставляя зажмуриться, кисти рук и колени сразу заледенели. Как хорошо, что Дельфин дал ей толстовку! Выдохнув, она, насколько могла, открыла глаза, но прозрачное пластиковое забрало опускать не стала из принципа. Лес по краям дороги превратился в смазанную тёмно-зелёную полосу, на асфальт под ногами страшно было смотреть — кажется, самолёты на взлётной полосе не такую скорость развивают! В следующий миг страх ушёл — наверное, вылетел от ветра, не удержавшись в ней цепкими влажными лапками, — и всё её существо затопило разудалое, хмельное ликование, и засосало где-то в желудке, будто на американских горках. Да какой аттракцион может сравниться с этим ощущением, когда ты — велика, всесильна, всемогуща, ты — ветер, ты — дорога! — Ну как? — заорал Дельфин, и она дала себе волю. Оскалилась и зло и весело закричала сквозь сомкнутые зубы (только сумасшедшего боя ударных не хватало, как в песне): — Я дорога! Дорога! Да-да-дорога! Дорога!.. Дельфин расхохотался и, кажется, прибавил скорость. Солнце клонилось к закату, длинные тени затопили лес и уже задевали шоссе. А ну как сейчас полезет из-за дерева кто-то когтистый… А, всё равно не догонит! — Дельфин! — Голос был сорванный, хриплый. От восторга. — А имя у тебя есть? Он промедлил совсем немного и ответил — разумеется, на повышенных тонах, перекрикивая рёв мотора и надсадный вой ветра: — Александр. Саша. — А фамилия? Он издал какой-то гортанный, кашляющий звук. — Чего-чего? — Кор-ха-а-нен! — по слогам проорал он. — Это что ж за фамилия такая? — изумилась она. — Финская! — Финская? А ты что, финн? — вопросы посыпались из Пелагейки, как бисеринки с порвавшейся лески, хотя, право слово, лучше условий для разговора было не найти: ветер не давал голосу выйти из глотки, заталкивал слова обратно, морозил горло. — Поэтому и Дельфин? А почему говоришь без акцента? Ты в России родился? — До одиннадцати лет жил в Финляндии, — лужёная глотка Александра Корхаанена однозначно выигрывала состязание с ветром. — Потом с родителями переехал в Москву. Потому что мать наполовину русская. Я билингв... многолингв... мультилингв. А Дельфин — в том числе поэтому. Вот, значит, они какие — горячие финские парни, хихикнула про себя Пелагейка. Может, и волосы у него всё-таки не крашеные? — А волосы натуральные? — нагло крикнула она. — Натуральней некуда, — даже в таких условиях он сумел ухмыльнуться. — Наследство отца — финского шведа. Ну а ты кто, штандартенфюрер гестапо? Пелагейка, решив не обращать внимания на подколку, приосанилась, насколько могла, и исполненным достоинства голосом заорала: — Пелагейка Ларионова, русская с цыганскими кровями. — Она тряхнула головой, силясь выкинуть оттуда гипнотизирующий образ танцовщицы. — Поэтесса, писательница, художница, клипмейкер — пока, правда, не признанная. Гитаристка, певица и композитор. Хреновая, правда. Дельфин так расхохотался, что байк вильнул в сторону, и Пелагейка испуганно сжала его бока. — Молодец, самокритичная… цыганка, — выкрикнул он, отсмеявшись. — Ладно, потом поболтаем, простудишься! Она послушно замолчала — горло и впрямь саднило нещадно, — и сосредоточилась на дороге, кожей вбирая каждый миг этого бешеного полёта и чувствуя, как расправляются крылья за спиной. Больше не будет больно и плохо, сегодня не кончится никогда!.. На горизонте клубился розово-оранжевый закат, щемяще, пронзительно красивый. Тысячи стихов и песен сложены о закатах, их не устают воспевать неприкаянные бродяги вроде неё… Но «боги, боги мои! Как грустна вечерняя земля!» День, светлый, солнечный, полный жизни, уже закончился, а ночь — таинственная, запретная, привлекательно-пугающая — ещё не началась, и ты балансируешь в этом тоскливом безвременье, сожалея о прошедшем и страшась будущего… Пелагейка вздохнула, и Дельфин, кажется, почувствовал затопившую её грусть. — Ну что, назад? — Давай, — согласилась она. Братья её, поди, обыскались уже… Байкер выждал удобный момент, лихо перестроился на другую полосу и повернул назад, к фестивалю, набрал скорость, обгоняя слева немногочисленные машины. Интересно, как далеко они уехали? И времени сколько прошло? Кажется, уже лет сто с тех пор, как она брела по полю в надежде добраться до реки и там закончить стихотворение… Обратный путь, как это обычно и бывает, показался вдесятеро короче. Пелагейка и оглянуться не успела, как мотоцикл свернул с шоссе в том месте, где они вчера (неужели только вчера?) вышли из автобуса, за полминуты преодолел дорогу, по которой они пешком чапали полчаса, и плавно затормозил у знакомого полосатого шатра. — Осторожно, трубы горячие, не обожгись, — предупредил Дельфин, и Пелагейка сайгаком спрыгнула с мотоцикла, стараясь ни к чему не прикасаться. Она подёргала ремни шлема под подбородком, но безуспешно. Байкер не спеша слез с «коня» и освободил её от этого громоздкого приспособления, и она разглядела ощеренные клыки, нарисованные на чёрной поверхности шлема. Смертельно хотелось курить. Она глубоко затянулась и подрыгала одеревеневшими ногами. Каким тёплым был неподвижный воздух! Дельфин стоял рядом с байком, держа в руках шлем, и смотрел на неё сверху вниз со снисходительной усмешкой. — Что же свело тебя, Пелагейка Ларионова, с Матвеем и Шуем? — светски поинтересовался он. — Общность духовных воззрений, — с вызовом ответила она. — Вот как, — его загорелая физиономия приняла глубокомысленное выражение. — Что ж, уважаю. И каковы они, эти твои общие воззрения? — «Идти, не страшась пути, хоть на край земли, хоть за край», — изрекла она и стянула через голову толстовку. Кожа тут же покрылась мурашками — солнце уже спряталось за горизонтом, и в поле ощутимо похолодало. — Кстати, о ходьбе — мне пора. Благодарю за поездку! Дельфин ничего не ответил, только головой покивал со своей ухмылкой. Ну, не очень-то и хотелось. Однако, когда она уже во все лопатки бежала по сырой от росы траве к волонтёрскому лагерю, её догнал его крик: — Добрых тебе дорог! Лагерь совсем опустел. Её даже страх на миг кольнул, глупый, иррациональный: что, если братья уехали без неё?.. Но они были на месте, сидели с Иланой на рюкзаках, палаток уже не было. При виде её Матвей поднялся, и поза его не сулила ничего хорошего. Пелагейка замедлила бег, опасливо прикидывая, что её ждёт. — Какого. Ёбаного. Хера, — голос Матвея дрожал и срывался от злости. — Ты. Уходишь. Хуй. Знает. Куда. И. Не. Берёшь. Телефон?! — последнее слово он проорал звенящим голосом, с размаху ударив себя сжатым кулаком по колену. Она сникла и опустила голову, понимая, что заигралась в самостоятельность. Ответить было нечего. Вот, видимо, и кончилась её хипповская жизнь с названными братьями. Покаталась на байке, называется. Выдворят её нахер из квартиры, и правильно сделают. И останется только побитой собакой ползти к матери и отчиму… Или лучше сразу в омут. Как перед Матвеем-то извиниться, не чтоб простил, на это она и не надеялась, а чтоб успокоился хотя бы, на нём лица нет?.. — Матвей! — раздался знакомый надломанный голос из-за спины, и она не поверила своим ушам. — Это я виноват. Поймал её в поле и увёз, как вождь краснокожих белую пленницу. Она сопротивлялась, как могла. — Дельфин подбежал и встал рядом с ней, и она подавила порыв броситься ему, нежданному заступнику, на шею. Что ж это он, специально за ней следил, подстраховывал? — Дельфин, — выдохнул Матвей всё ещё искажённым яростью и болью голосом. — Я, я, — как ни в чём не бывало продолжал тот. — Хочешь, въеби мне хорошенько, заслужил. Но Матвей молча опустился на свой рюкзак и закрыл лицо руками. Пелагейка в ужасе приросла к земле. Так, должно быть, чувствует себя мышь, над чьей норой дерутся медведи. Сейчас из-за её безголовости ещё двое друзей детства рассорятся, и ей останется только в монастырь уйти. Или сразу под поезд лечь. — Ну-ну-ну-ну-ну, — Дельфин моментально подскочил к нему и принялся тормошить. — Побежали с тобой по полю пару кружочков, энергию сбросим, воздухом подышим. Давай, давай, — он почти силком поднял его на ноги и потащил за собой, как паровоз, что-то бодро приговаривая, и вскоре они совсем скрылись в сгустившейся тьме. Пелагейка так и стояла на одном месте, не чувствуя холода — да она сгореть со стыда была готова, на ней чайник кипятить можно было. Молчавший до того Шуа подошёл к ней и обнял, покачивая, как бы баюкая. Она уткнулась лицом ему в худое тёплое плечо под вязаным свитером и, стараясь не всхлипывать, прошептала: — Я никогда так больше не буду. Прости меня, пожалуйста. Он ласково погладил её по голове, запустил пальцы в волосы редким гребнем и тихо сказал: — Всё хорошо, сестрёнка. Давай покурим. Едва они втроём с Иланой успели докурить, как из темноты вынырнули Дельфин с Матвеем, который выглядел на удивление спокойным и адекватным. Пелагейка, завидев его, встала с рюкзака, и Дельфин тут же схватил одной рукой её запястье, другой — Матвеево и соединил их руки, словно воспитательница разругавшимся малышам в детском саду. — Мирись, мирись, мирись и больше не дерись! — весело продекламировал он, и Пелагейка ткнулась головой высоченному Матвею в район солнечного сплетения. — Прости меня, пожалуйста, — снова выдавила она, и брат притиснул её к себе так, что стало нечем дышать, и тихо, даже почти благодушно ответил (заколдовал его Дельфин, что ли?): — Что с тобой делать, непутёвая. Но попробуй мне только повторить!. — Мир, дружба, жвачка, зрители рыдают от умиления, — заявил Дельфин. — Вы домой пешком пойдёте? — Я с водилой одним договорился, до Москвы доедем, — махнул рукой Матвей. — Ну, а мы тут ещё зависнем на пару дней, — сообщил Дельфин и обнял Матвея. — Не вздумай больше теряться, понял? Я всё лето в разъездах, а по осени тебя найду, не спрячешься. И ты, Игорь, бывай, — он приобнял и Шуа. — Дамы, вам всяческих успехов. Не ругайтесь! — с этими словами он исчез в ночи — только светлые волосы мелькнули. Через минуту вдали взревел мотор. — Пошли уже, — вздохнул Матвей, рывком поднимая рюкзак. — Водила нас поди заждался. Дала ты всем прикурить, Пелагейка. — Это тебе, — тихонько сказал Шуа, когда они уже рысили к нетерпеливо гудящей машине, и сунул ей в руку какой-то крошечный круглый предмет. Пелагейка поднесла его к глазам. Это было то самое колечко с ярмарки, кованое, с неровно выцарапанными рунами.