Клеверовый запах

Тепло попрощавшись с водителем у станции метро «Купчино», Пелагейка и Шуа схлестнулись в объятиях и сплясали короткий, но эмоциональный танец, сделавший бы честь жрецу любого из африканских племён. Судя по тому, что от Матвея с Хель вестей не было, они победили в автостопной гонке, так что гордость затопила Пелагейку с головой. Её так и подмывало заорать во всё горло, чтобы вздрогнули немногочисленные прохожие, спешащие к метро, и куда более обильные голуби, наводнившие тротуары: «Я! Приехала! Сюда! Автостопом!» С трудом сдерживая порыв, она уселась на рюкзак, подняла юбку до колен, подставляя бледные ноги свежему утреннему солнышку, и закрыла глаза, наслаждаясь теплом и глубоко вдыхая романтический питерский воздух, а в ушах так и звучало торжественное саксофонное соло, которым начиналась песня ДДТ «Питер». Шуа тем временем безуспешно пытался дозвониться Матвею. Наконец на третий раз тот, видимо, всё же взял трубку, потому что брат радостно сообщил: — А мы в Питере! Немного помолчав и, судя по всему, не дождавшись бурных оваций, он спросил: — А вы-то где? Затем его голос стал настороженным, и Пелагейка подняла веки и усилием воли выключила внутренний плеер, напряжённо вглядываясь в его озабоченное лицо: — Матвей, у вас всё в порядке? Из динамика телефона что-то протрещало, но Шуа ответ, видно, не удовлетворил, потому что он продолжил допрос: — Ты спишь там, что ли? Выслушав новые излияния собеседника, он буркнул: — Ладно, давай, — и сунул мобильник в карман. — Что случилось? — испуганно спросила Пелагейка, рисуя в воображении самые жуткие картины. Шуа закурил и опустился рядом с ней на рюкзак: — Я не понял, он то ли спит, то ли пьяный, то ли охренел. Сказал, что они задержались где-то на полпути и приедут в лучшем случае сегодня вечером, а то и завтра. — Может, их на этот фестиваль заманили? — встревоженно предположила она, прикидывая, не пора ли устраивать друзьям спасательную операцию. — Может, — согласился Шуа. — Или на вписку к кому. Ну, Матвей большой мальчик, знает, что делает. А нам надо Чайке звонить. Указание, данное самому себе, он тут же дисциплинированно выполнил, договорившись с неведомой Чайкой о том, что через полчаса она встретит их у метро. — А теперь — руки в ноги, — весело сообщил он, поднимаясь. — Едем в Автово. Спустившись в метро, Пелагейка ясно ощутила, что они на самом деле добрались до Питера. Оно отличалось от привычного московского во всех деталях: жетоны вместо знакомых карточек, рекламные плакаты между эскалаторами, а не на стенах, закрытые станции, необычно спокойные и медленные пассажиры... Пытаясь разобраться в хитросплетении веток на схеме, Пелагейка поинтересовалась: — Кто она такая, эта Чайка? — О, — улыбнулся Шуа, — та ещё оторва. Абсолютно безбашенная девчонка. — В его голосе сквозило неподдельное уважение. — У неё поход за сигаретами превращается в смертельно опасное приключение. Она из тех, кто может выйти в подъезд покурить в халате и тапочках и уехать в другую страну. А ещё у неё небедные родители, так что, согласно легендам, вписаться нам предстоит в четырёхкомнатную квартиру со всеми благами цивилизации. — После белого «Мерседеса» самое то, — равнодушно отметила Пелагейка. Удивлялка у неё, кажись, уже атрофировалась из-за перенапряжения, и даже скорая встреча с экстремальной Чайкой мало волновала. А может, просто все эмоциональные силы уходили на переживание того, что она! Наконец-то! В Питере! В Ленинграде! Петербурге! Петроградище! В эту ночь она вдохнёт его каменный запах, напьётся названий улиц, поездов домов!.. Эх, воткнуть бы наушники, вооружиться картой да и отправиться бродить по городу в одиночестве, не забыв надеть привычные к ходьбе ноги и старый свитер!.. Выбравшись из-под земли на свет божий, она скинула куртку и принялась торопливо стаскивать тот самый свитер: солнце пригревало уже не на шутку, и это было очень… странно. Известно же, что Петербург — город ещё более дождливый и туманный, чем далёкий Лондон, и два её предыдущих визита сюда — во втором и седьмом классе, — это только подтверждали. Она была морально готова к тоннам воды, непрерывно извергающимся с низкого пасмурного неба, без которых городские панорамы просто не представляла, а тут нате вам — совершенно безоблачный небосвод и стремительно набирающее силу солнце. — А вот и она, — произнёс развалившийся на ступеньках, как в кресле, Шуа, едва Пелагейка затянула и застегнула на рюкзаке всё, что было можно. Она проследила за направлением его взгляда, но опознать пресловутую сорвиголову среди потока пешеходов не смогла. В её представлении неведомая Чайка должна была на бронетранспортёре сюда приехать. Или на костылях приковылять с волочащейся сзади капельницей. Шуа встал, и широкая улыбка осветила его лицо. Он легко сбежал по ступенькам и обнялся с совершенно неприметной на вид крепко сбитой девчонкой с короткими мелированными волосами, затем поскакал наверх, размахивая рукой, что, очевидно, означало указание Пелагейке спускаться со своими вещами. Считая ногами серые гранитные ступени, она заметила, что Чайка стоит неестественно прямо, словно кол проглотила. Шуа, видно, тоже обратил на это внимание, потому что после всех причитающихся приветствий и представлений поинтересовался: — Ты чего это держишься как-то странно, над осанкой работаешь, что ли? — Да прям, — высоким мелодичным голосом, неожиданным для такой экстравагантной особы, какой представил её брат, хмыкнула Чайка, проворно шагая перед ними. — Спину я травмировала, мне вообще постельный режим предписан. Не так уж я была и неправа насчёт костылей и капельницы, хихикнула про себя Пелагейка, безуспешно стараясь запомнить дорогу — топографическим кретинизмом она отличалась знатным, что существенно осложняло ей жизнь. — Как же так? — сочувственно ахнул Шуа. — Тайна за семью печатями, — хитро заявила девчонка, не оборачиваясь. — Кто-то говорит, что я в универе провалила экзамен и спрыгнула с балюстрады, кто-то — что на машине в аварию попала, а правды не знает никто. — А на самом деле, наверное, ночью с кровати упала, — поддел Шуа, и тут вдруг у Чайки зашевелился серый капюшон лёгкой кофточки, и в следующее мгновение оттуда высунула усатую розовоносую мордочку белая крыса. — Господи, какая прелесть! — немедленно закричала Пелагейка — так у некоторых при виде грызунов рефлекторно вырывается дикий ультразвуковой визг. В Пелагейкину программу такой код тоже был вписан, только пусковым механизмом для него являлись всякие желеобразные склизкие твари: гусеницы, улитки, медузы, — а вот с надклассом Tetrapoda отношения у неё были нежные и восторженные. Помнится, однажды в младшей школе хулиганистый одноклассник поймал где-то прелестного крошечного мышонка, чем вызвал бурную коллективную истерику у всей женской половины класса и даже немного у молодой учительницы… Только не у Поленьки Ларионовой, едва не скончавшейся на месте от ударной дозы умиления. Не думая об опасности, таящейся в паре мощных резцов, скрытых под мягкими пушистыми щёчками, Пелагейка протянула руки к белому чуду и ласково провела пальцами по гладкой шёрстке. — Это Чувак, — горделиво объявила Чайка, осторожно обнимая крыса пальцами и приподнимая над плечом. — Хочешь подержать? Естественно, они хотели. Пелагейка бережно взяла в сложенные ковшиком ладони тёплое лёгкое тельце, тут же защекотавшее её тонюсенькими когтистыми пальчиками, и расцеловала Чувака во влажную розовую бусинку носа. Затем крысиную эстафету принял Шуа, который так глубоко погрузил грызуна в кудрявые заросли на своём лице, что Чайка встревоженно воскликнула: — Э, э, выплюнь крысу! Шуа немедленно вернул ей слегка помятого питомца с выражением оскорблённой невинности на тонком горбоносом лице, и Чайка опасливо спрятала его в недрах кофты. — А ты знаешь, на чём мы сюда доехали? — выдержав паузу, необходимую для того, чтобы собеседница успела раскаяться в своих вероломных подозрениях, осведомился он и, порядком помучив Чайку туманными намёками, с видом победителя выдал ей историю о Белом «Мерседесе». Чайка была сражена наповал, и это обстоятельство, судя по всему, воздвигло его к вершинам торжества. Тем временем они незаметно дошли до новенького добротного дома, Чайка приложила магнитный ключ к домофону и с усилием потянула на себя тяжёлую дверь, впуская их в чистый, уютный, оснащённый консьержкой подъезд… Простите, парадную. Так или иначе, мёртвой она, эта парадная, явно не была, и слушать голос Чёрного Пса следовало в другом месте. Широкая лестница привела их на второй этаж, к той самой легендарной четырёхкомнатной квартире. Квартира и впрямь была крута: уже одна прихожая радовала глаз свеженьким евроремонтом, обилием встроенных шкафов и вмонтированных во всякие поверхности ярких светильников. В ванной обнаружились джакузи и целый батальон ярких бутылочек без единого русского слова на этикетке, а в кухне — все новомодные технические приблуды, призванные облегчить рутинный труд. Но Чайкина комната однозначно выигрывала в этой гонке вооружений. Там расположились широченный плоский телевизор, музыкальный центр с колонками, которые смело можно было выставлять на сцену на любом рок-фестивале, навороченный велотренажёр, служащий вешалкой для одежды, крысиный вольер, размерами превышающий туалеты в некоторых квартирах, почему-то наряженная и весело мигающая разноцветными лампочками ёлка, но самое главное — офигенная электрогитара и микрофон. А ещё там имелся украшенный живыми цветами открытый балкон! У Пелагейки аж дух захватило от всего этого великолепия. Она хлопала глазами и переминалась с ноги на ногу, не зная, к чему бросаться. Залечь в джакузи, вылив туда литр ароматной пены? Включить на музыкальном центре рок и наслаждаться басами из колонок? Вцепиться в гитару и, поиграв с эффектами, устроить сольный концерт из собственных песен? Сесть на балконе в позу лотоса и созерцать пробуждение города? — Вы как хотите, а я досыпать, — зевнула Чайка, выполнив обязанности радушной хозяйки. — Да я бы тоже не отказался, — сообщил Шуа, и Пелагейка мигом сдулась. Это что, они прикатили в Санкт-Петербург, вписались в охренительную хату — и всё ради того, чтобы завалиться спать?! А как же прогулки по городу, приключения, тусовки, культурная программа, тест-драйв домашних богатств, в конце концов?.. — Давайте я вам постелю, — тут же предложила Чайка. — Смотрите, можно здесь диван разложить, но лучше не надо, у меня в нём куча барахла, можно на полу, можно… — Не надо, — прервала её пылающая обидой Пелагейка. — Вы с Шуа ложитесь, где хотите, а я пойду по городу поброжу. — Ладно, — как ни в чём не бывало улыбнулся брат, — не потеряешься? — Нет, — сквозь зубы выплюнула она, уже зашнуровывая кеды, и, вложив в свой голос как можно больше едкой ненависти, пожелала: — Спокойной ночи! — после чего схватила куртку, хлопнула незапертой дверью и была такова.

***

— Это чё было? — после непродолжительного молчания осведомилась Чайка. — Это был переходный возраст, помноженный на передоз впечатлений, возведённый в степень детского эгоизма, — вздохнул Шуа. — Она ехала, как у Христа за пазухой, спала полдороги, а я и стопил, и водил развлекал, и её подбадривал, но нет — она не устала, точнее, отдохнула, значит, и все не устали и должны делать, что она хочет. — Нафига ты с малолеткой-то связался? — Чайка с жалостью посмотрела на него. — Я с ней не в том смысле связался, — хмыкнул он. — Мы с Матвеем с ней побратались. Она классная на самом деле, такая, знаешь… воздушная какая-то, пылкая, смелая, и мысли к ней порой такие забредают, что сам офигеваешь, и талант у неё есть, и дух свободы, его сейчас редко у кого встретишь. Ну, не без заебонов, а кто без них? Я, считай, как наседка, высиживаю это яйцо, чтоб оттуда впоследствии вылупился реально клёвый человечище. Взгляд Чайки окрасился таким состраданием, словно она с тяжелобольным говорила в раковом корпусе. — Да ладно, не парься, — махнул рукой Шуа, уже жалея о том, что выложил этой девчонке свои соображения о сестре. — Давай спать лучше, я сам постелю, ты скажи только, где. — Можем лечь вместе в сестрёнкиной комнате, — мурлыкнула Чайка, подходя к нему. — Там диван раскладывается, широкий… — она положила голову ему на плечо и прижалась к его костям всем своим пышным телом. Вот только этого, блядь, не хватало! — Не стоит беспокоиться, — Шуа отстранился и легонько погладил её по жёстким коротким волосам, стараясь вложить в этот жест как можно больше отеческой заботы, — я и на полу посплю, на спальнике. — Давай на полу, — томно выдохнула она прямо ему в ухо и игриво прихватила губами мочку, снова придвигаясь вплотную. Вот это я влип, пронеслось в голове. И как её отшить, чтоб не обиделась и из квартиры не выгнала? Правде — не поверит, про Пелагейку уже не соврёшь. Ну кто его за язык тянул, идиота? Пусть бы себе думала, что они — пара… Что теперь делать? Шуа дрогнул плечами и трагически шмыгнул носом, но Чайка была так увлечена обсасыванием его уха, что ничего не заметила. Значит, не обойтись без тяжёлой артиллерии. Он отступил на полшага, добавил в голос печального бархата и, ловко имитируя горестную дрожь, выговорил: — Понимаешь, Чайка, ты прекрасна, ты — само очарование, но я связан обетом верности по рукам, ногам и прочим частям тела. У меня в Туле любимая живёт, единственная моя, суженая. Вот как раз после Питера к ней поеду — предложение делать, не мила мне без неё жизнь. Чайка отстранилась и окинула его с ног до головы взглядом, полным недоверия. Наверняка решила, что он таки с Пелагейкой спит, а признаться стыдится. Да ради бога, лишь бы на свой счёт не приняла и на дверь не указала. Шуа от души зевнул, всем видом демонстрируя, что умирает от усталости, и Чайка буркнула: — Ладно, забей. Ложись на диване, бельё в шкафу, а я в комнату к сестрёнке пойду. — Спасибо, радость моя, — улыбнулся он так нежно, как только мог, и проводил взглядом её неестественно прямую спину, скрывшуюся за дверью. Неужели пронесло? Он вынул из рюкзака свой спальник, разложил на диване и, подавив желание запереть дверь на задвижку, нырнул в постель прямо в джинсах — пожалуй, пока они в квартире вдвоём, лучше не раздеваться.

***

Поняв, что совершенно заблудилась, Пелагейка бессильно опустилась на бордюр и уронила голову на руки. Куда ж, чёрт возьми, её унесло на топливе негодования? Сбежала по лестнице, шандарахнула подъездной дверью… А потом обнаружила себя здесь, среди абсолютно одинаковых новостроек, рядом с навороченной детской площадкой, окружённой аккуратно подстриженным газоном, без малейшего понятия о том, где находится и как отсюда выбраться. Всё против неё! И застрявшие где-то Матвей с Хель, и Игорь, который её бросил, и Чайка, которая ему в этом потворствовала, и Питер, поманивший взглядом ледяных глаз и вероломно посмеявшийся над её доверием, злой Чёрный Пёс, запутавший в олухах уплотнительных застроек в бетонном соку! В «трубу» между двух домов ворвался резкий порыв холодного ветра, зашумел деревьями, зашелестел травой, задрал юбку, осыпал голые ноги лесом мурашек. Ну правильно! Сейчас ещё только дождю с градом осталось пойти для полного счастья. Нет, самое то будет, если ураган начнётся и на неё упадёт вот этот вот здоровенный дуб, отчаянно размахивающий ветвями. Красота просто: пошла гулять, заблудилась, подохла под обрушенным бурей деревом. Так на могильной плите и напишут в назидание потомкам. Ещё минуту назад готовая разреветься, Пелагейка так развеселилась от представленной картины, что от души расхохоталась, чем распугала немногочисленных голубей, бродящих по тротуару, а затем поднялась на ноги, сунула в зубы сигарету да и пошла прямиком в «трубу», давеча окатившую её ветром. Куда-то же надо идти — так почему бы не туда, навстречу, так сказать, врагу? Каково же было её удивление, когда, пройдя меж двумя одинаковыми желтоватыми домами, она вышла прямо к станции метро! Вот так-то, Ларцова, назидательно сказала она самой себе, неспешно докуривая, — твой принцип «Идти, не страшась пути» работает на все сто. Теперь бы ещё картой разжиться… При внимательном рассмотрении в ряду ларьков с шаурмой (простите, шавермой), пивом и ворованными телефонами обнаружился и киоск печати, где искомая карта была куплена и внимательнейшим образом рассмотрена под аккомпанемент второй сигареты и верного головного плеера, весело распевающего про весьма непонятную весну. Составив персональный туристический маршрут, Пелагейка отыскала в кармане, полном мелочи, метрошный жетончик и смело спустилась в Аид вслед за отважным Орфеем… Ну ладно, ладно, в метро вошла. С каждым метром, который оставлял позади рассекающий тьму поезд, её сердце колотилось всё чаще, а усидеть на жёсткой скамейке становилось труднее. Совсем скоро ей предстояла встреча, которой она ждала больше двух лет. …В марте позапрошлого года родная школа вдруг решила организовать детям на весенних каникулах культурный отдых и устроила трёхдневную экскурсию в Петербург для учеников с шестого по девятый класс. Инициатива, разумеется, была принята с восторгом, и готовиться к поездке, кто во что горазд, начали загодя. Сильно загодя. А уж в последнюю неделю одноклассники отдались грядущей развлекухе без остатка. Дни пролетали в бурных обсуждениях, кому сколько бухла брать, где купить травы и чьи номера будут служить трактиром, а чьи — траходромом. Дошло до того, что на одном из уроков молодая и незлая учительница биологии попыталась было рассказать о теории Дарвина, но, убедившись в тщетности этой затеи, махнула рукой и констатировала: «Я вижу, все уже уехали в Питер. Ладно, обсуждайте, только тихо», — и занялась своими делами, вследствие чего Пелагейка со счастливым вздохом вытащила книгу из-под парты и расположилась со всем комфортом. Она всерьёз собиралась всю дорогу в поезде проспать и прибыть в град на Неве свежей, бодрой и полной сил, но судьба, увы, распорядилась иначе. Катьке из параллельного класса приспичило покурить. Проблема была в том, что курить в поезде сопровождающие учителя своим подопечным строго-настрого запретили, и Катька боялась, что классная руководительница её поймает. На Пелагейкин взгляд, это уже само по себе было глупо — ну, поймает, и что сделает? Из поезда высадит? Назад отправит? Ну ладно, бойся, раз боишься, иди себе тихонечко в тамбур, покуришь — выпей водички, съешь что-нибудь да спать ложись, как делали остальные (сама Пелагейка тогда ещё не курила). Но умная Катя поступила иначе. Она собрала полк «партизан» из числа подруг, расставила их возле всех дверей, отделяющих плацкарт от курительного тамбура, и громогласно приказала им охранять проходы до последней капли крови и всеми силами отвлекать классуху, если та вдруг выйдет на охоту. Затем она не менее громко попросила подругу Валю, занимающую соседнее с учительницей место, посмотреть, спит ли та. Валя, девушка весьма объёмная, со скрежетом повернулась, проорала, что спит, и развернулась обратно, стукнувшись головой о верхнюю полку и оглушительно выматерившись. Тогда Катька всё-таки пошла курить, и Пелагейка уже было вздохнула спокойно, понадеявшись, что бесплатное цирковое представление подошло к концу, но увы — вернувшись, Катька закатила истерику с рефреном «От меня воняет!» и пошла по вагону с протянутой рукой, стеная, словно Кентервильское привидение: «Да-а-айте жва-а-а-ачку!» Каким образом её при таких методах не спалили, осталось тайной, покрытой мраком. Возможно, дело было в том, что и учителя отправлялись на экскурсию отнюдь не с целью обогатить свой культурный опыт, а потому и сон их был крепок и безмятежен. Учитывая, что молодые организмы оказались куда более выносливы и неутомимо веселились всю ночь, оглашая вагон воплями, стонами, руганью, хохотом, стуком, звоном и прочими интересными звуками, поспать Пелагейке практически не удалось, и промозглое снежное питерское утро стало для неё адом. Весь день она понуро плелась в хвосте процессии бодрых и весёлых однокашников по музеям и дворцам, искренне сожалея, что не имеет спичек, чтобы вставить их в норовящие закрыться глаза, и больше всего на свете мечтала рухнуть куда-нибудь на горизонтальную поверхность. А потом, вечером, их привезли в огромный храм с куполами, пёстрыми, будто фигурные леденцы, построенный на месте смертельного ранения царя Александра Второго. Пелагейка, едва переставляя ноги, втащила себя в этот храм, обвела мутным взором украшенные яркой мозаикой стены и собралась было привычно погрузиться в тупое сонное оцепенение, но неожиданно для себя зацепилась взглядом за одну фреску. По хмурому, тёмному морю, вздымающему пенные буруны, шёл Христос в длинных красно-голубых одеждах, струящихся вдоль тела, развевающихся на ветру, а за него отчаянно цеплялся утопающий старик в сонме брызг. И столько жизни было в этой мозаичной картине высоко под сводом, что она моментально почувствовала всё: и порывистый солёный ветер, швыряющий клочья пены и рвущий полы одежды с резким парусным хлопаньем, и тонны мутной синеватой воды, раскачивающиеся с глухим грозным рокотом, и животный, инстинктивный ужас тонущего, стискивающий его пальцы на широком багряном рукаве в судорожной хватке. Но главным был сам Христос, настолько непохожий на привычное схематичное, ломаное, непропорциональное иконное изображение, что казалось — протяни руку, и прикоснёшься к грубому влажному полотну яркой ткани, и ощутишь невесомую прядку шелковистых тёмных волос, сдутую ветром, и сплетёшь свои пальцы с его — тёплыми, твёрдыми, намозоленными работой… Забыв об усталости, Пелагейка водила глазами от одной мозаики к другой, и на каждой Спаситель, несмотря на золотой нимб вокруг головы, казался реальным, живым человеком из плоти и крови, а не непонятным, строгим, пугающим сыном Божьим из Евангелия. А потом она подняла голову — и пропала, перестала существовать, покорённая иконой на главном куполе — самой прекрасной, которую ей доводилось видеть за всю свою недолгую жизнь. Вдобавок ко всему, когда их организованной толпой выводили из храма, зазвонили колокола, чьи звуки всегда гипнотизировали Пелагейку, пригвождая её к месту и прошивая иглами восторга. Оставшиеся два дня экскурсий пролетели незаметно, будто спрятавшись в сером туманном мареве. Какие памятники, дворцы и музеи могли сравниться с тем, что открылось ей в торжественном летящем храме?.. …Погрузившись в воспоминания, Пелагейка едва не пропустила свою остановку и отчаянным прыжком вылетела из закрывающихся дверей. Выйдя из метро, она с замиранием сердца огляделась по сторонам — а вдруг не поймёт, куда идти, ведь память, такая цепкая на тексты, имена, события, лица, когда дело доходит до цифр и дорог, выбрасывает её из седла, как норовистый скакун? — но справа, за строем строгих невысоких домов, сверкнули на солнце родные купола, и Пелагейка, закурив для храбрости, перебежала узенькую проезжую часть и поспешила к храму по каменной полоске рядом с металлическим ограждением вдоль реки, поглядывая туда, вниз, где увешанные фототехникой и путеводителями туристы занимали места на открытых палубах водных автобусов, куда зазывали на причалах люди с громкоговорителями. С каждым шагом храм впереди всё рос, позволяя рассмотреть бесчисленное множество украшений на фасаде и куполах. Удивительно, как же он при таких колоссальных размерах кажется лёгким, воздушным, устремлённым ввысь, словно и вовсе не стоит на земле?.. Когда подошла её очередь в кассу, внезапно оказалось, что именно сегодня школьникам положен бесплатный проход. Полная немолодая кассирша вернула обалдевшей Пелагейке удостоверение учащегося вместе с маленьким бежевым билетом, и та поспешила к массивным деревянным дверям. Потянув на себя тяжёлую створку, она погрузилась в тёмную, пахнущую ладаном прохладу. Сделала несколько шагов к центру храма, не замечая ничего вокруг, медленно-медленно подняла голову… И всё, что было до этого, отодвинулось далеко-далеко, перестало быть важным, исчезли праздные говорливые туристы вокруг, исчезли старающиеся организовать их гиды. Осталась только она и её Храм. И её Бог. Она растворялась в этих всепрощающих глазах на худом лице, впитывала каждую звёздочку у нимба, каждую складку одежд, каждый завиток волос, каждую тень на воздетых руках, и Он с самого неба глядел на неё, благословлял и всем своим видом говорил: «Я люблю тебя… Отпускаю тебе грехи твои, беру всю твою боль, потому что попрал смерть…» И смеялась беззвучно, и летела туда, вверх, к добру и свету… Из храма Пелагейка вышла настолько благостной и умиротворённой, что когда от рассматривания античных скульптур в Летнем саду её оторвал звонок Шуа, она, начисто забыв про прежние обиды, закричала «Привет!» с таким воодушевлением, будто не виделась с ним месяца два. — Привет! — слегка удивлённо ответил он. — Ты где, радость моя? — Слушаю, как решётка Летнего сада звенит на ветру! — счастливо отрапортовала она. — А мы тут с Чайкой проснулись и готовы к новым свершениям. Как насчёт заруфить крышу в центре? — Прекрасно! — заорала она так, что на неё опасливо покосились проходящие мимо благообразные туристы. — Замечательно! Превосходно! — Я не сомневался. Тогда, значит, ползи потихоньку знаешь куда? К Аничкову мосту, что с конями, мы сейчас тоже туда подъедем и встретим тебя. — Договорились! — весело согласилась Пелагейка, присела на ближайшую скамейку и развернула свою карту. Оказалось, что Летний сад находится в двух шагах от Фонтанки, которую и пересекает Аничков мост, а значит, идя вдоль реки, она точно не заблудится, да ещё по дороге и на Чижика-пыжика, знакомого с детства, посмотрит! Сжалившись над верным внутренним плеером, она отыскала в многочисленных карманах наушники, старательно распутала их и, без сожаления покинув Летний сад и оглянувшись на Марсово пастбище — Зимнее кладбище, тронулась вперёд по набережной, шагая в ритм с разухабистым, хулиганским вальсом и жмуря глаза от щедрого солнца. Шла она неспешно, то и дело останавливаясь понюхать свежую клейкую листву, проводить взглядом кораблик или полюбоваться солнечным отражением в волнах, а потому, когда впереди показались лихие, рвущиеся ввысь кони, плейлист питерских песен как раз подошёл к концу, а у моста завиднелись два знакомых силуэта. Сорвавшись на бег, Пелагейка с размаху влетела в Шуа, приветственно расставившего руки, и едва не опрокинула его в воду. Его волосы, кожа и одежда благоухали дивными ароматами: в этом букете причудливо смешались кофе, можжевельник, мёд, цветы, ягоды, морская соль и ещё что-то неуловимое. Похоже, времени он даром не терял и сполна воспользовался батареей заграничных бутылочек в ванной. Пелагейка даже пожалела — она так привыкла, обнимая его, вдыхать его собственный запах нагретой травы, земли, хлеба и сигаретного дыма… — Мы тут пива взяли, — сообщил он, восстановив равновесие, и красноречиво позвенел небольшим — видно, одолженным у Чайки — рюкзаком. — Как же на питерской крыше да без пива? — А через пару дней и травы достанем, — мелодично пообещала девчонка. — Тебе в этой твоей юбке неудобно будет, я шорты тебе захватила, переоденешься. — Почему неудобно? — растерялась Пелагейка, беря Шуа за руку и стараясь шагать с ним по набережной в ногу. — А как ты себе представляешь процесс проникновения на крышу? — вопросом на вопрос ответил брат, встряхивая кудрями, сверкающими после омовения ярче золотых куполов. — Ну… — выпалила Пелагейка и замялась. А правда, как? В гостях у подруги детства, живущей в частном доме, она, бывало, залезала на крышу гаража по забору и валялась там на прогретом солнцем шифере, как кошка. С другими крышами ей контактировать не приходилось. Усиленно зашевелив шестерёнками, она выдавила: — По пожарной лестнице залезают, что ли? — Нет, по пожаркам снизу доверху обычно никто не лезет, — пропела, не оборачиваясь, идущая впереди Чайка. — Поднимаются на верхний этаж, срезают замки на решётке и идут через чердак или машинное отделение. — И там, и там — пыль, грязь, мазут, высокие ступеньки, — встрял Шуа и изменил способ сцепления руками: то они держались, как детсадовцы на прогулке, а теперь переплелись пальцами. — А ещё порой приходится давать по съёбушкам на полной скорости, и тут юбка вообще не катит. — Но сейчас мы полезем по пожарке, — невозмутимо продолжила Чайка. — Там сначала нормальная лестница, с пролётами, а последние метров десять — вертикальная. Так что шорты наденешь. Пелагейка даже на указание, сильно смахивающее на приказ, не обиделась. Ну шорты и шорты. Юбка и правда целее будет — не запачкается, не порвётся. Чайка тем временем завернула в какой-то совершенно незаметный проход между двумя домами, поплутала среди строений, двигаясь так уверенно, будто ходила по собственной кухне, и остановилась у узкой металлической лестницы на торце выкрашенного бледно-жёлтой краской здания. — Это и есть наш Звёздный мост? — поинтересовался Шуа, закуривая, и опёрся рукой на проржавленные перила, отчего вся конструкция тут же зашаталась с угрожающим скрипом. Чайка кивнула и тоже вставила в зубы сигарету. — Что-то оно не внушает мне доверия, — осторожно произнесла Пелагейка, с опаской глядя на ходящую ходуном лестницу. — Не ссы, — равнодушно отозвалась Чайка. — Тут слоняры по сто кило ходили, и ничего. Шуа, достань шорты. «Вот после слоняр она, поди, так и шатается, — опасливо думала Пелагейка, натягивая светло-синие джинсовые шорты до колен с широкими отворотами. Кеды она не снимала — у них с Чайкой оказались одинаковые ноги, полные в бёдрах и худые ниже колен, и ступни маленькие, так что многие виды штанов спокойно можно было надеть, оставаясь в обуви. — Слоняры-то пробежали, а потом бабочка сядет — и всё рухнет. А я покрупнее бабочки буду, в мае сорок восемь кило весила. На вольных хлебах, может, и похудела уже, но всё-таки не пушинка…» Застегнув ширинку — шорты сели на бёдрах идеально, будто специально на неё шили, — она скинула куртку и стянула через голову свою юбку, утрамбовала её поверх пива в рюкзак и вякнула: — Я покурю тоже? — На крыше покуришь, — махнул рукой Шуа, туша окурок. Издеваются они, что ли? То шорты надень, то на вопросы тупые отвечай, то не кури. — Не надо нам тут долго светиться, чем быстрее залезем, тем лучше. Пелагейка с покорным вздохом шагнула на хлипкие ступеньки вслед за Чайкой. Брат замыкал процессию. С каждым шагом вверх лестница раскачивалась всё сильнее, а дышала Пелагейка всё реже, с ужасом представляя себя погребённой под всей этой громоздкой конструкцией. Вот на этой высоте шансов выжить уже точно нет, даже если сверху на тебя не свалится здоровенная лестница… Когда они добрались до верхней площадки, возвышающейся над землёй метров на сорок, ноги у Пелагейки тряслись, как в припадке, резонируя с вибрацией сооружения, сведённые судорогой пальцы побелели, а зубы отплясывали задорную чечётку. Она уставилась в стену перед собой в надежде быстро взлететь на крышу по вертикальной лестнице и наконец закурить, но стена была совершенно пуста. Переведя взгляд выше, она обнаружила искомую лестницу… вот только первая перекладина находилась на уровне поднятых рук. — Подтянешься? — поинтересовалась Чайка таким тоном, словно соль за обедом передать просила. — Нет, конечно! — выдохнула исполненная ужаса Пелагейка. Последние два школьных года на физкультуре она сидела в уголке, рисуя в тетради по алгебре, и вздрагивала всякий раз, как мяч пролетал в опасной близости от её головы. — Что будем делать? — с ледяным спокойствием повернулась Чайка к Шуа. — Я подсажу, — твёрдо сказал он, снял рюкзак и опустился на корточки, упёршись руками в стену. — Пелагей, вставай ногами на плечи, руками хватайся за перекладину. — Но как же… — заспорила было она, но брат повторил: — Вставай. — Впервые за всё время их знакомства в его голосе послышался металл, что деморализовало Пелагейку настолько, что она преисполнилась решимости умереть, но не издать больше ни звука. Она поставила левую ногу на его худое плечо, подвигала ею, ища точку равновесия, опёрлась на стену ладонями, рывком бросила себя вверх, не видя перед собой ничего, кроме светло-жёлтой гладкой поверхности, и намертво сомкнула пальцы левой руки на перекладине. Промедлила секунду и схватилась за холодный металлический прут второй рукой, резко выдохнула и установила на плече правую ногу. Когда плечи под ней зашевелились и начали подниматься, она до боли сжала зубы, чтобы не завизжать. Высота уже была достаточной, чтобы перехватиться за следующую перекладину, но это означало — на миг лишиться одной точки опоры, и упрямое тело никак не решалось это сделать, сжимаясь в первозданном ужасе, а Шуа всё поднимался… Как же ему, наверное, тяжело, встала тут на него такая корова и, видите ли, ручку оторвать от лестницы боится… С отчаянным беззвучным всхлипом она разжала пальцы правой руки и швырнула её вверх, через перекладину, и тут же задрала ногу, нащупывая ступеньку. Ещё сантиметрик… Ещё… Да! Почувствовав твёрдую опору под подошвой кеда, она перенесла на неё тяжесть тела и бессильно ткнулась лбом в ржавый прут, корчась в беззвучном рыдании, но тут же взяла себя в руки и взлетела наверх со всем проворством, на которое была способна. Падая на ржавые листы железа, покрывавшие крышу, она не сомневалась, что нажила сейчас первые седые волосы. Никогда в жизни ещё она не закуривала с таким оргазмическим наслаждением, хотя руки тряслись так, что она обожгла все пальцы. Втянув спасительный дым с последним судорожным всхлипом, она блаженно закрыла глаза и на ближайшие пять минут совершенно выпала из жизни. Когда концентрация никотина в крови достигла нужной отметки и организм окончательно удостоверился, что смерть на этот раз миновала, Пелагейка вернулась в реальность. Оказывается, за прошедшее время оба её спутника успели забраться на крышу, а Чайка уже даже открыла пиво. Шуа же неподвижно сидел над ней, и по его лицу нельзя было понять, о чём он думает. Пелагейка предполагала, что ни о чём хорошем. Стоило посмотреть правде в глаза: во всех совместных приключениях она была обузой и оттягивала на себя массу сил и внимания, не отдавая в ответ ничего, потому что отдать-то было и нечего. — Ты как? — тихо спросил Шуа. — Нормально, — шевельнула губами Пелагейка. — Ты-то как? Плечи, спина? — Ничего страшного, — махнул он рукой. — Я крепкий. — Одни проблемы со мной, да? — она горько вздохнула. — Жалеешь уже, небось? Он медленно покачал головой: — Со всеми проблемы, сестрёнка. Мы все живые и разные. Что, думаешь, у меня с Матвеем проблем нет, если он автостопить умеет и на любую крышу может залезть? И вообще, может, это у тебя со мной проблемы — я поднять тебя толком не могу, замки взламывать не умею, сопровождать тебя не всегда могу — то сплю, то деньги зарабатываю, то ещё что. — Я же то на фестивале потеряюсь, то в дороге устану, то вот на лестнице не подтянусь, — упрямо продолжала процесс самобичевания она. — А вы с Матвеем расхлёбываете… — Пелагей, это нормальное течение жизни. Проблемы были бы, если бы ты весь фестиваль грустно торчала в палатке. Или во время автостопа бы закидывала ноги на приборную панель и начинала спорить с водилой о политике. Или, увидев лестницу, сказала бы, что никуда не пойдёшь и свалила бы куда глаза глядят. Вот тогда были бы трудности. А так — фигня, проедем. Пелагейка нащупала его худую тёплую руку и прижала к своей щеке, захлёстываемая волнами благодарности и воспрянувшей веры в себя. В конце концов, она ведь всё-таки забралась на эту чёртову крышу! — Вставай, — Шуа ласково потрепал её по голове. — Восстань, пророк, и виждь, и внемли. Полюбуйся Питером с высоты птичьего полёта. Пелагейка послушно поднялась на нетвёрдые ещё ноги, опершись на кривые перила лестницы, и замерла в немом восторге. Прямо перед ней несла свои воды неторопливая Фонтанка в гранитной окаёмке, и медлительные праздные кораблики бороздили её гладь. За узкой лентой проезжей части, расшитой яркими бусинами проползающих машин, жались друг к другу разномастные невысокие дома, из-за которых виднелись бесчисленные крыши, а у самого горизонта в безоблачное небо втыкались купола. Слева вырисовывался резкий излом реки, за которым следовали и дома, покорно уходя вправо, и мост с крошечными фигурками коней. Справа обзор закрывала соседняя кровля, так что вид в той стороне состоял из одних крыш и навевал мысли о Стокгольме, где жили Малыш и Карлсон, а над крышами торчала сахарная макушка Спаса и щерились на солнце острые шпили. Сама крыша тоже была достойна восхищения — уходящая вдаль слегка наклонная кровля из проржавленного металла, утыканная невысокими бетонными столбиками и оплетённая многочисленными проводами. Кое-где всё это урбанистическое великолепие украшали разноцветные косоватые надписи философского содержания и признания в любви. — И лишь крыши дарили мне небо, — выдохнула Пелагейка, — крыши учили меня танцевать! — А что, отличная идея! — воодушевился Шуа. — Давай потанцуем! — Не надо здесь танцевать, — лениво протянула Чайка, разлёгшаяся на широком бортике на краю. — Железо гремит сильно, засекут. Через пару дней на прыги пойдём на заброшку, там хоть обтанцуйтесь. — Куда пойдём? — переспросили они почти хором. — На прыги, — повторила она. — Ну, на роуп. Пелагейка вопросительно посмотрела на брата и наткнулась на такой же непонимающий взгляд. — Темнота, — досадливо вздохнула Чайка и задрала футболку до самой груди, подставляя солнцу бледный рыхлый живот. — Прыжки с высоты в обвязке. Прыгаешь с краю, пару секунд — свободное падение, потом повисаешь на верёвках и сползаешь вниз. Роуп-джампинг называется. В субботу на окраине на тридцатиметровом объекте наши это организуют, вам бесплатно можно будет прыгнуть. — А не прыгать можно будет? — брякнула слегка обалдевшая от таких новостей Пелагейка. Только, значит, на одну крышу с риском для жизни забралась — а тут вали с другой прыгай! — Можно, — пропела Чайка с плохо сдерживаемым презрением, — но скучно. Прикинь, Шуа, — она повернулась к брату, который уже вовсю хлебал пиво, сидя по-турецки на другом бортике, — я на зачёт как-то припёрлась со сноубордом под мышкой и во всём снаряжении: ботинки, маска, шлем. Препод меня как увидел, сразу зачёт поставил и говорит всем, смотрите, мол, какая девочка хорошая, спортом занимается. Через неделю экзамен у него, я думаю, может, в обвязке прийти и с мотком верёвки? — Веселуха, — Шуа одобрительно поднял большой палец. — Пелагей, бери пиво, располагайся. Не успел он договорить, как в кармане у него запиликал телефон. — Слушаю, — проговорил он в трубку, отхлебнув из тёмно-зелёной бутылки. — Ага, понял, хорошо. Всё в порядке? …Да, вписались. Мы сейчас в центре, на крыше… Чай, — мотнул он головой в её сторону, — тут Матвей с Хель в ста километрах, им как, к нам лезть или к дому ехать? — Да пусть едут к дому, — махнула рукой Чайка. — Пока они доедут, мы сто раз пиво допьём и сваливать будем тоже. — Езжайте в Автово, — передал Шуа. — У метро состыкуемся. — Где они в итоге застряли? — поинтересовалась Пелагейка, когда он сунул телефон в карман. — Да чёрт их знает, — пожал он плечами. — При личной встрече спросим. Успели они и впрямь немало: не торопясь допили пиво, вволю полюбовались городскими панорамами, позагорали (Пелагейка изошла завистью к Шуа, снявшему рубашку и оставшемуся с голым торсом) и с чувством спели пилотовскую «Подзаборнохоккейноглобусную» и киношную «Пачку сигарет», после чего Шуа отлучился в туалет и неожиданно обнаружил цивильный спуск через чердак, которым они в итоге и воспользовались, так что акробатические трюки на вертикальной лестнице повторять не пришлось. Когда они вышли из метро, Матвей с Хель были уже на месте. В обнимку сидя на ступеньках, они целовались так самозабвенно, что не заметили подошедших друзей даже через минуту вежливого ожидания. Шуа с Чайкой, устав ждать, затеяли спор: он утверждал, что в течение следующих пяти минут их всё-таки засекут, а она билась об заклад, что этого не произойдёт. Они ударили по рукам, и Чайка включила секундомер на своём навороченном мобильнике, брат уселся на ступеньки и закурил как ни в чём не бывало, а Пелагейка не знала, куда себя деть от стыда. Чувство было такое, словно она родителей в спальне застала. Конечно, умом она понимала, что и Матвей, и Хель — вполне половозрелые особи, наверняка имеющие солидный половой опыт, но спустя пару дней разлуки внезапно обнаружить их страстно сосущимися — это слегка подрывало основы мироздания и мигом превращало близких и понятных людей, схожих с ней во всём, в странных чужих взрослых. А что, если и Шуа она однажды застанет в подобной ситуации?.. Вот это уж совсем друг с другом не вязалось: Шуа — и плотская любовь. Да и он никогда ничего такого не упоминал… Но ведь не может же у красивого двадцатидвухлетнего парня, хиппующего с семнадцати, не быть за плечами совсем никакого сексуального багажа? Или может? Как же плохо она всё-таки разбирается в людях, господи. Сколько всего, оказывается, не почерпнёшь из книг… — Йа-а-а-ху-у-у! — завизжала вдруг Чайка так, что Пелагейка чуть кубарем с лестницы не скатилась. Сладкую парочку, видно, постигла та же участь, потому что они наконец отлепились друг от друга и в ужасе уставились на неё, как обезьянки на змею, выглянувшую из-за листвы. — Я выиграла! — Чего ж вы так подкрадываетесь неожиданно! — возмутился Матвей, чем поверг Пелагейку, Шуа и Чайку в состояние, близкое к истерическому. Не прекращая истошно хохотать, Шуа извлёк из кармана пожёванную сторублёвку и вручил её всхлипывающей от смеха Чайке, а Пелагейка, сгибаясь пополам в конвульсиях, уже предвкушала, как будет припоминать любвеобильному брату эту фразу при всяком удобном и неудобном случае. — Мы неожиданно подкрались пять минут назад, — задыхаясь от смеха, объяснил Шуа. — И успели обсудить текущую политическую ситуацию, грядущее глобальное потепление и скорый конец света, выкурить по сигаретке и заключить пари, а вы, сударь, были столь увлечены лобзаниями со своей зазнобой, что не изволили одарить нас своим монаршим вниманием. Кстати, я из-за тебя стольник проиграл — надеялся, что ты всё-таки нас заметишь, но увы. Вы так и будете предаваться животной страсти прямо здесь, на лестнице, или изволите всё-таки прошествовать в нашу скромную обитель? — Вот же заноза, — проворчал Матвей. — Показывайте дорогу! До дома сияющий Матвей тащил Хель на плечах и вдобавок пёр оба рюкзака. Шуа попытался было забрать у него хоть один, но тот только отмахнулся. Похоже, ему и впрямь не было тяжело — он скакал себе по тротуару бодрее всех остальных, а Хель знай болтала ногами и гладила его по дредам, оглядывая мир с высоты его двухметрового роста. На вопросы о причине задержки они, краснея, хихикая и пряча глаза, сообщили, что заехали на фестиваль и полночи танцевали, закинувшись кислотой. Не поймёт голодный сытого, не уразумеет и одинокий влюблённых. В начале путешествия было их четверо, а теперь стало трое и двое, и эти слагаемые никак не складывались. Когда в мире появляется что-то чуждое и непонятное — а именно таковыми для Пелагейки, чей романтический опыт закончился классе в пятом на любовных записочках с тремя ошибками в каждом слове и украдкой подаренных маминых пирожках, были любые межполовые отношения, — лучше держаться поближе к надёжным, знакомым и схожим с тобой объектам, и такими столпами уверенности стали для неё Шуа и Чайка. Подумать только! Чайка, ещё часом ранее такая странная, непредсказуемая, небезопасная, сейчас казалась ей роднее и ближе названного брата — потому что она была, как и Пелагейка, одна. Мысль о том, что люди могут быть влюблены друг в друга и при этом интересоваться хоть чем-нибудь помимо объекта любви, в её голове не укладывалась. Оказавшись в квартире, сладкая парочка тут же с хохотом и визгом скрылась в ванной, не обратив ни малейшего внимания на всю роскошь, от которой Пелагейка и во второй-то раз насилу оторвалась. — Это надолго, — резюмировала Чайка, выковыривая из загона соскучившегося крыса и отточенным движением сажая на плечо. — Ужинать будем? Мне тут предки полный холодильник оставили, только мне готовить лень. — Да мы приготовим, — воодушевился Шуа, — было бы из чего. Пелагейка его энтузиазма не разделяла. Она разве что сосиски с макаронами могла бы сварить. Сырые яйца всю жизнь вызывали у неё ужас, густо замешанный на отвращении, из-за своей соплеобразной текстуры, поэтому всякие яичницы, блины и кексики отпадали сразу. К сырому мясу отношение было не намного лучше — купленное в магазине красивенькое филе куриной грудки она ещё могла, гадливо морщась, порезать и кинуть на сковородку (правда, есть бы потом не рискнула — вдруг не дожарила, а там сальмонеллёз?), но если к мясу прилагались кости, кожа, хрящи, жилы, жир, а то и, не приведи господь, перья, шерсть, голова или кишки — такое зрелище деморализовало бы её настолько, что пару недель она смогла бы питаться только глюкозой через капельницу. Поэтому в большой сверкающий холодильник она заглядывала вместе с Шуа со священным трепетом. К её облегчению, там обнаружился здоровенный мешок овощей, а вдобавок — несколько банок маслин и пара упаковок брынзы, так что, пока Шуа отбивал, вываливал в муке и посыпал специями чьё-то мясо, она настрогала два салата — греческий и редисочно-огуречный. Чайка высыпала в красивые цветные тарелочки печенья и пирожные, и в результате общих усилий получился вполне себе приличный стол. Непривычно приличный для Пелагейкиной хипповской жизни, прямо скажем. — Что пить будем? — поинтересовалась хозяйка квартиры, окидывая получившуюся красоту равнодушным взглядом — она, наверное, с родителями ещё и не так едала. — А выбор какой? — оживился Шуа, удовлетворённо курящий в окно. — Огласите весь список, пожалуйста! — Не могу, — спокойно сообщила та и указала на нижнюю часть одного из шкафчиков. — Это надо на корточки сесть, а у меня спина. — Так давай я! — воскликнул брат и в один прыжок оказался у светлых деревянных дверец. Пелагейка живо отобрала у него недокуренную сигарету — сыпанёт ещё пепла на ламинат, не расплатишься потом, — и заняла его место у окна, выходящего на зелёный двор с большой детской площадкой. В шкафчике Шуа копался долго и со вкусом, то и дело хмыкая, мыча, прищёлкивая языком, вздыхая и даже хихикая — видно, он предпочёл бы выпить сразу всё и не терзаться мучительным выбором. Пелагейка, с трудом сдерживая улыбку, исподтишка наблюдала за Чайкой — если брат общался с ней, как со старой подругой, то она никак не могла найти с ней хоть какие-нибудь точки соприкосновения помимо схожей формы ног. Может, хоть на почве юмора удастся сблизиться? Неужели ей не смешна сложившаяся ситуация? — Пусти козла в огород, — шепнула в конце концов Пелагейка, тыкая собеседницу локтем в бок: пан или пропал! — Да вообще! — тут же откликнулась та с шутливым возмущением. — Один в бухалово закопался по самые помидоры, другие из ванны второй час не вылезают — вот так и вписывай у себя людей! Ура, лёд тронулся! Теперь бы, балансируя на отколовшейся льдине, не соскользнуть в холодную воду… — У меня сначала тоже глаза разбежались, — весело призналась Пелагейка. — Если б вы спать не легли, я бы, наверно, в гитару вцепилась мёртвой хваткой. — Кстати, о гитаре! — Чайка аж подпрыгнула и тут же поморщилась. — Ты играть умеешь? — Ну да, — осторожно ответила она. — Не на уровне консерватории, конечно… — А эта сладкая парочка? — перебила Чайка. — Матвей точно умеет. — Крутяк! — Чайка расплылась в счастливой улыбке и закатила глаза. — Неужели наконец-то в моём доме собрались люди, которые умеют лабать на гитаре?! Короче, ща пожрём, вытащим на балкон гитару, комп и микрофон и запилим квартирник, порадуем соседей! Тут как раз из небытия восстал Шуа, любовно прижимая к себе бутылку, наполненную какой-то восхитительной золотой жидкостью, светящейся изнутри, и нежно её баюкая. Примерно так в представлении Пелагейки должно было выглядеть вино из одуванчиков. — Этому вообще пофиг, — теперь уже Чайка пихнула Пелагейку локтем в бок, чему та несказанно обрадовалась, — вцепился вон в свою тару и не реагирует. Эй, ты, алкаш хренов! Слышь, что говорю? — Всё я слышу, трезвенница хуева! — невозмутимо отозвался он, ласково гладя бутылку, словно котёнка. — Ужин мы будем запивать волшебной амброзией — токайским вином. — Можем ещё кальян заебашить, — обрадовала Чайка. — Травы пока нет, правда, только табак. — Ничего, — аскетично откликнулась Пелагейка, — мы переживём. Ужин и впрямь вышел на славу. После недолгих споров было решено всё-таки выковырнуть парочку из ванной — не столько из заботы об их пропитании, сколько по настоянию физиологии, требующей доступа к фаянсовым благам цивилизации. Матвей с Хель выползли совершенно счастливые, окутанные облаками вкусных ароматов. Видно, взаперти им удалось несколько насытить свою «животную страсть», потому что в беседе за столом они приняли живое участие, и трапеза прошла очень по-светски. Шуа не ошибся с выбором алкоголя: токайское вино оказалось превосходным тягучим медовым сиропом, каждый глоток которого, казалось, зажигал внутри тысячи маленьких солнц. Ничего подобного пробовать раньше Пелагейке не приходилось, и она подолгу смаковала каждую капельку драгоценного напитка, перекатывая её во рту и стараясь получше запомнить восхитительные нотки сухофруктов, орехов, карамели и тянучки. Оказалось, на балкон вытащить Чайка собиралась не комп, а комб — тяжеленный чёрный ящик, при ближайшем рассмотрении оказавшийся звукоусилителем. Они с Шуа и Матвеем бодренько распутали валяющиеся в комнате шнуры, повтыкали в гнёзда, и вскоре Чайкин ликующий голос, усиленный микрофоном, разнёсся над безлюдным перекрёстком, и пошла по кругу гитара. Пелагейка довольно быстро приноровилась к непривычной электронике и даже, покрутив ручки на звукоусилителе, добилась нужных эффектов. Она взяла на себя роль воспевательницы Петербурга и играла песни исключительно о нём, что вполне уравновешивалось разнообразным репертуаром остальных: кто-то пел бесконечные заунывные баллады, кто-то — матерные частушки, за ними шла классика советской эстрады и зарубежный рок… Вкусный кальян, питерский вольный дух, выпитое за ужином вино и сплочённая компания сделали своё дело, и через каких-то полчаса все совершенно перестали стесняться и дружно орали в микрофон, и терзали гитару, и задвигали полные пафоса речи перед отсутствующей аудиторией — никто из соседей не воспользовался шансом и не занял места на бесплатный балконный концерт, — а песни как-то незаметно сделались хоровыми, исполняемыми в стиле «кто в лес, кто по дрова». Закончился квартирник — или, может, вернее будет сказать «балконник»? — разухабистой вокальной композицией в лучших традициях азиатских акынов:

Границы ключ переломлен пополам, А наш батюшка Ленин совсем усоп, Он разложился на плесень и на липовый мёд, А перестройка все идёт и идёт по плану, И вся грязь превратилась в голый лёд, И всё идёт по плану! Всё идёт по плану! Всё идёт по плану! А дальше мы забыли! Но это и неважно! Ведь всё идёт по плану! А мы едим сметану! (И очень её любим!) В субботу встанем рано! И будем прыгать с крыши! Спасибо доброй Чайке! А я люблю Матвея! Да как вы заебали! И всё идёт по плану!..