Клеверовый запах

— Остржндерзкрвц, слецстанмсслмаш, — мрачно проклокотал динамик, и электричка, лязгнув захлопнувшимися створками, медленно, но неотвратимо потащила Пелагейку на северо-запад, навстречу первому в её жизни автостопному путешествию. Шуа, сидящий рядом, подмигнул ей — мол, не дрейфь, сестрёнка, — и она вежливо попыталась изобразить на физиономии беззаботную улыбку, незаметно вытирая о юбку потные ладони. — …Я смотрю — а у него череп по саггитальному шву треснул, прям напополам, как двустворчатая раковина, и мозг в отверстие виден, — рассказывал Матвей склонившейся к нему Хель, выразительно жестикулируя. — А он же бухой как чёрт, да ещё и в шоке, не понимает нихера, бежать куда-то порывается, клешни к ране тянет. Кореша его протрезвели сразу, один на панике, орёт чего-то, другой в ступоре стоит, третий перекись достал и в дыру лить собирается. Перекись, блядь, прямо на открытый мозг! А у меня рабочий день как раз закончился, но не брошу же я этого дебила с дырой в башке на пляже? Отобрал у кореша перекись, говорю, скорую давай вызывай, только при нём не говори, и этого, который орёт, уведи куда-нибудь. Ну и я давай ему скворечник бинтовать с шуточками-прибауточками, всё в порядке у тебя, говорю, царапина небольшая, руки не суй, а то заразу занесёшь. Болтал-болтал с ним, пока скорая не приехала, и ничего, своими ногами в машину пошёл. Это ему ещё повезло — зашьют черепушку, и гуляй дальше, сотрясать там всё равно нечего. Обычно такими прыжками шейный отдел позвоночника ломают, «травма ныряльщика» называется, а это всё, пиздец. Если повезло — сразу сдох, а не повезло — полная парализация, только глазами двигать будешь. Я таких навидался на практике в реанимации. Молодая пара, сидящая за спинами Матвея и Хель, поднялась и, окинув четвёрку угрюмым взглядом, перешла в другой вагон. — Как интересно! — с неподдельным восторгом выдохнула Хель, не сводя с Матвея густо подведённых фиолетовым глаз из-под толстых линз очков. — А ещё что-нибудь из практики спасателя расскажешь? — Миниатюра «Как медик готессу клеил», — хихикнул Шуа. — Да у меня за сезон больше ничего особо интересного не было, — развёл руками Матвей, проигнорировав подколку. — Унесённые течением матрасники, недоутонувшие алкаши, порезанные о мидий ныряльщики, дети с солнечными ударами. А вот в смену Игоря женщина утонула, ему полчаса её качать пришлось. Расскажешь? — Да чего там рассказывать? — пожал плечами Шуа. — Вижу — тонет, доплыл, нырнул, вытащил. Холодная, синяя, пульс не прощупывается. Попросил там парня скорую вызвать, а дальше — как по учебнику: воду из неё вылил и начал СЛР. Качаю, дышу, а от неё перегар такой, и рвота идёт, чуть сам не блеванул. Ну а что делать, набок повернул, рот рукой очистил и давай дальше. Взмок уже весь, руки трясутся, а она не заводится. Потом вижу — вроде розоветь начала, тронул сонные артерии — пульсируют, а тут как раз скорая подъехала. Её в машину несут, и тут её мужик очухался, пьяный в дупелину, куда, мол, мою красавицу повезли. Я попытался объяснить, но он, по-моему, так ничего и не понял. А я потом и воду пил, и водку, и курил, и жвачку жевал, но этот вкус во рту двое суток стоял. Пелагейка поёжилась, хотя в прогретой солнцем электричке стояла липкая давящая жара. Воодушевляющие разговоры перед дальней дорогой, ничего не скажешь! У неё и без того мурашки со страусиное яйцо по спине бегают и ноги дрожат, резонируя с тряской движущегося вагона, хотя, казалось бы, чего бояться? Шуа все сложности возьмёт на себя, а ей останется ехать и наслаждаться, да только вот глупые надпочечники этого не понимают и вышвыривают в кровь такое количество адреналина, что хватило бы трём Пелагейкам, чтобы побить все мировые рекорды в беге на средние дистанции. А от этих спасательских баек и вовсе тошно… — Давайте, может, о чём-нибудь более позитивном поговорим? — предложила она. — Давайте, — согласился Шуа и приобнял её за плечи. — Начали же вообще про море… Вы когда-нибудь катались на «бананах»? Я вот ни разу, пока мелкий был, мама не разрешала, а потом как-то не сложилось. — Может, и правильно не разрешала, — заметил Матвей. — Я когда впервые с хиппарями на море поехал, мы задружились с местными «бананщиками», и однажды они нам говорят, что у них на «банане» пацану какому-то нос сломало, чья-то пятка в табло прилетела, когда опрокидывали. Пришлось им его родителям некислую сумму отвалить, чтобы по судам не затаскали. — Нос — это ещё ничего, — махнула рукой Хель. — Я читала, что как-то во время переворота на «банане» человека прямо под катер занесло, и его винтом на куски порубило. — Отлично тему сменили, поговорили о позитивном, бля! — поднял оба больших пальца Шуа. — Пошли покурим, некрофилы чёртовы. Пелагейка готова была руку дать на отсечение (винтом катера), что, захлопывая за собой вагонную дверь, услышала сзади вздохи облегчения. Балансируя в пропахшем мочой тамбуре на слегка согнутых ногах, она исподтишка разглядывала Хель сквозь табачный дым — от волнистых рыжих волос до поношенных багровых «мартинсов» с нарисованными на боках белыми анхами. Это можно было делать свободно, потому что Хель, в свою очередь, не сводила глаз с Матвея. Он познакомился с Хель на неделе, когда заплетал дреды её подруге, к которой она зашла в гости. Следующие несколько дней они постоянно переписывались в «аське», а вчера вечером Матвей поинтересовался у друзей, не возражают ли они, если новая знакомая отправится с ними в Питер. Шуа и Пелагейка против не были, хотя она бы, конечно, предпочла Илану в качестве спутницы, но Илана зашивалась с сессией, и встреча с ней откладывалась на конец июня. — Ты извини, — улыбнулась Хель, поймав Пелагейкин взгляд, и тронула её плечо рукой, одетой в тонкую чёрную митенку. — Мне-то такие темы настроение не портят, я, наоборот, увлекаюсь всякими ужасами. Судмедэкспертиза — вообще моё хобби… Шуа расхохотался, запрокинув кудлатую голову, и пропел «Тили-тили-тесто» одновременно с удивлённой репликой Матвея: — Да ну? А я как раз в морге СМЭ почти два года санитарил на первых курсах! — Короче, вы нашли друг друга, — отсмеявшись, сообщил Шуа брату и сияющей Хель, которая при этих словах покраснела и опустила глаза. — Совет да любовь среди трупаков… Только подальше от нас, ладно? — Так уж и быть, побережём ваши нежные ушки, — проворчал Матвей, стряхивая приставший к рукаву футболки Хель волосок. — Может, в карты пока перекинемся? — предложила Пелагейка, когда они докурили и вернулись в полупустой вагон. — На что? — поинтересовался Матвей, пытаясь разместить в пространстве свои длинные ноги. — На раздевание, — хихикнул Шуа. — На феньки, — сказала Пелагейка. — На сигареты, — предложила Хель. — Проигравший отдаёт сигарету тому, кто вышел первым. — Мне нравится! — одобрила Пелагейка, тасуя колоду. — Матвей, сними какой-нибудь рюкзак, на чём играть будем. Брат послушно стянул свой рюкзак с багажной полки и аккуратно положил на колени себе и Шуа, образовав импровизированный столик. Ходить первой выпало Пелагейке. Она положила перед Шуа крестовую девятку, которую он немедленно перевёл Матвею, добавив бубновую. Матвей попытался отбиться, но был закидан картами со всех сторон и в конце концов принял. Пока он раскладывал карты у себя в руке, Пелагейка блестяще отразила наступление Хель, оставшись с одним козырным тузом, который приберегала с начала игры. Колода уже заканчивалась, и ей досталось всего две карты: козырная десятка и восьмёрка пик, которой она и пошла под Шуа. Тот побил королём, но Матвей щедро накидал ему восьмёрок и королей из своих запасов, и Шуа взял, сокрушённо качая головой. В результате короткой, но яростной схватки Матвея и Хель половина его карт перешла к последней, и Пелагейка пошла под Шуа десяткой, а Матвей с Хель её поддержали, добавив своих. Отбиваясь, он выложил крестового туза, и тут-то Пелагейка и вышла из игры, утопив его козырным, и принялась, потирая руки, гадать, на чью сигарету она сегодня разживётся. Битва окончилась проигрышем Матвея, вынужденного снова принять и в конце оставшегося с кучей карт на руках. Этот первый кон стал знаковым: Матвей продолжил проигрывать. Шуа с гнусным хихиканьем упорно переводил под него, Хель, по его словам, доставала козыри из митенок, а Пелагейка зловредно вытягивала из колоды исключительно дам, королей и тузов, чтобы оставить бедного Матвея в дураках и без сигарет. Доля правды в его словах была, но разве виновата Пелагейка, что ей везёт с картами? Вычисляя, у кого какой козырь припрятан, и раздумывая над следующим ходом, она не сразу заметила, что электричка как-то подозрительно долго стоит на одной из станций. — Что-то мы не едем, — осторожно сообщила она. — Да я заметил, — усмехнулся Матвей. — Ничего, бывает такое. Пробки случаются не только на автодорогах. — Время потеряем… — посетовала Пелагейка. Шуа воззрился на неё с удивлением: — Какое время? Нам что, к определённому часу в Питере надо быть? — Ну ночь ведь наступит, — промямлила она, не понимая его беспечности. — И что? — улыбнулся Шуа. — Карета превратится в тыкву, а все машины дружно исчезнут с последним лучом солнца? Она недоверчиво смотрела на него. Разыгрывает он её, что ли? Разве можно ночью стопить? — Москва-Петербург — очень оживлённая дорога, — видимо, сжалившись над ней, объяснил Матвей. — Это федеральная трасса, там что днём, что ночью поток большой, в ночь вообще много кто едет, и легковушки, и дальнобои. Эти ночью даже охотнее могут брать, чтоб не заснуть. Вот на какой-нибудь раздолбанной тропинке без фонарей ночью стопить, конечно, смысла нет, там и днём вряд ли уедешь. А на федералках движ круглосуточный. Век живи — век учись, называется. А Пелагейка-то всерьёз думала, что с наступлением темноты нужно сворачивать всю активность и идти курить бамбук. Они сыграли ещё три кона, а электричка всё стояла. По второму пути подъехала ещё одна и тоже встала. Пассажиры — судя по виду, в основном дачники, — уже потихоньку начинали возмущаться, а на платформе стали появляться люди в строгой форме железнодорожников. Хотела же я отсрочить автостоп, ухмылялась про себя Пелагейка, вот мироздание и откликнулось. Осторожнее надо быть с желаниями. Мандраж внезапно прошёл, стало легко, весело и как-то… спокойно, что ли. Казалось — всё идёт так, как надо, несмотря ни на что. Может, именно благодаря этой остановке они дождутся предназначенного именно для них водителя. Или въедут в Петербург, любуясь первыми лучами рассвета. — Пойду-ка я с машинистом поболтаю, — пробормотал Шуа, первым выйдя из очередной игры, и встал. — Гони сигареты, Матвей, — усмехнулась Хель, в очередной раз обыграв брата. — Вы запомнили, кому сколько? — с обречённостью приговорённого к конфискации имущества спросил тот и протянул девушкам полупустую пачку. — Разбирайтесь сами, короче, и про Игоря не забудьте. — Шуа добрый, он простит, — перефразируя стишок Остера про папу и велосипед, хихикнула Пелагейка. Они с Хель делили сигареты, пытаясь вспомнить последовательность выигрышей, когда незаметно появившийся на платформе Шуа просунул растрёпанную золотистую голову в открытое окошко и весело сообщил: — Всё, приехали, собирайте пожитки. — Как приехали? Кто тебе сказал? Почему? — посыпалось со всех сторон. Сидевшие рядом дачники прислушались. — Машинист сказал. Жопа какая-то с движением, в ближайшие два часа точно никто никуда не поедет. Так что рюкзаки в зубы — и вперёд! Весть о транспортном коллапсе разлетелась на удивление быстро. Когда четвёрка друзей, увешанная вещами, вышла на перрон, он уже был полон народу. Кто-то звонил родственникам с просьбой подъехать на машине, кто-то вызывал такси, кто-то ругался с многочисленными людьми в форме железнодорожников, кто-то бестолково бегал по платформе туда-сюда. — К чёрту электрички, да здравствует автостоп! — горланил Матвей. — Пешком по шпалам на юга! — распевала Хель, с наслаждением затягиваясь выигранной сигаретой. — Голой ногой по живому асфальту, и восемь километров по дороге! — дружно орали Пелагейка и Шуа. Последний для верности ещё перевесил свою алюминиевую кружку на металлический карабин, прицепленный к низу рюкзака, и теперь мелодично звенел при каждом шаге. Дачники косились на них с неодобрением, переходящим в ненависть, а машинисты, топчущиеся у кабин, глядели с откровенной завистью. Все четверо, не прекращая шуметь, спрыгнули с платформы и, пройдя немного по путям перед неподвижной электричкой, вынырнули в город сквозь традиционную дыру в заборе. — Ну, а теперь будем долго и упорно пилить до трассы, — обрадовал Матвей. — Доехали бы до Клина — она там в двух шагах от станции, а тут… — Погода хорошая, спешить нам некуда, — беззаботно махнула рукой Пелагейка. От былого страха не осталось и следа. Она плясать была готова, несмотря на тяжёлый рюкзак — братья рядом, солнце не торопится садиться и припекает вовсю, пышные зелёные деревья, наполнившие город, шелестят под лёгким ветерком, лето только начинается, и совсем скоро она впервые поедет автостопом! Путь до шоссе вовсе не показался ей долгим — она наслаждалась каждым шагом своих крепких сильных ног, каждым прикосновением лёгкой хлопковой ткани юбки к коже, каждым дуновением ветерка, бросающего мягкие волосы на лицо, и думала о том, что, согласно законам физики, она всякий раз, отталкиваясь истоптанной подошвой кеда от разогретого пыльного асфальта, немного вращает Землю. Так и крутилась перед глазами эта картинка — зелёно-голубой земной шарик, по верхушке которого шагает девчонка в длинной цветастой юбке, будто цирковая гимнастка, а шарик вертится, вертится под ней, не давая оступиться… От Матвея и Хель, идущих впереди, долетали обрывки фраз: «поза боксёра», «пятна Вишневского», «костные опилки», «трупный аутолиз»… — Вот же сладкая-гадкая парочка, — шепнула Пелагейка Шуа, сочтя разумным перестать прислушиваться. Но тот, вместо того чтобы пошутить в ответ, сказал без улыбки: — Не нравится мне это. — Что, судмедэкспертиза? — удивилась Пелагейка. — Да при чём тут судмедэкспертиза? То, как Хель на Матвея смотрит, мне не нравится. По-моему, она влюбилась по уши. — И что? — по-прежнему не понимала Пелагейка. — А то, что Матвей — херовый выбор, чтобы влюбляться. Она же юная совсем, ей лет восемнадцать-девятнадцать, не больше. В таком возрасте чувства сильные, опыта мало, всё на открытых нервах… — Но Матвей же твой брат, — Пелагейка едва дар речи не потеряла от изумления, — и мой тоже. Он же хороший! — Хороший брат, — согласился Шуа, — отличный просто. А вот объект влюблённости для малолетки — хуёвый. Давай потом об этом поговорим… Может, я и ошибаюсь. — А вот и она, — громко произнёс вдруг Матвей. — Е105, родимая. — В его голосе прозвучала такая нежность, точно он в отчий дом вернулся после долгих лет странствий. Тихая зелёная улочка, по тротуару которой они шли, и вправду впадала в оживлённую многополосную магистраль, по которой с рёвом и гулом неслись сотни и сотни машин всех цветов и размеров, от дребезжащих ржавых «Жигулей» до сверкающих на солнце фур с огромной кабиной. — Ну, присядем на дорожку, перекурим и пойдём на точки, — скомандовал Шуа, ступая с тротуара на чахлый газон и скидывая на желтоватую траву свой рюкзак. Остальные последовали его примеру, уселись на рюкзаки и синхронно закурили. Пелагейка, за пару часов совершив переход от паники к экстазу, теперь чувствовала себя пустой и ровной, как чистый лист бумаги, только что вынутый из упаковки. Она была уверена, что всё сложится оптимальным образом, и тихо радовалась последней передышке перед долгой дорогой, возможности тихо посидеть, получить дозу никотина и присмотреться к шоссе, которому предстоит стать её первым автостопным путём. — Значит, Матвей едет с Хель, я с Пелагейкой, — неспешно, будто учитель на диктанте, продолжил Шуа. — Времени сейчас… — он вытянул из кармана джинсов маленький чёрный мобильник и глянул на экран, — полпятого. Расчётное время прибытия в Питер — пять-шесть утра, как раз к открытию метро. Пара, которая приезжает первой, звонит другой паре и координирует действия. Чайка обещала нас вписать, надо будет с ней ещё связаться. Вот, собственно, и всё. Вопросы? — Никак нет, товарищ полковник, — буркнул Матвей. — Я не перед тобой тут распинаюсь, — отмахнулся Шуа. — Пелагей? — Я всё поняла, — отрапортовала она. — Ну, раз так — с богом, — вздохнул он и первым поднялся на ноги. Зелёный свет на светофоре загорелся аккурат тогда, когда они подошли к полустёршимся полоскам зебры. Шагая по ним за руку с Шуа, Пелагейка вспоминала, что в детстве прямо-таки поклонялась светофору и постоянно просила папу прокатить её по той единственной улице их маленького городка, где это чудо техники имелось, и всякий раз при этом считала своим долгом спеть «Но почему, почему, почему был светофор зелёный?»… — Ну всё, Матвей, доброй дороги, — оказавшись на обочине с нужной стороны шоссе, Шуа хлопнул по плечу брата, а затем и Хель: — Смотри, приглядывай за ним, — шутливо наказал ей он. Пелагейка разом обняла обоих и, не оглядываясь, поспешила вслед за удаляющимся Шуа. Отойдя по широкой пыльной обочине метров на сто, он остановился, повернулся лицом к сплошному потоку машин, снял рюкзак, поставил его перед собой и вытянул правую руку с поднятым вверх большим пальцем, давая старт их первому путешествию. Далеко впереди точно так же стоял Матвей. — Часто вообще фуры останавливаются? — поинтересовалась Пелагейка, вглядываясь в равнодушные лица водителей за лобовыми стёклами. — Частенько, — кивнул Шуа. — Но, знаешь, по моему опыту — в основном на других трассах, подлиннее. Здесь на легковушки надежды больше. Не переживай, покатаешься ещё на фурах, никуда не денешься. Она скептически хмыкнула, пнула носком кеда сероватый песок и закурила. Сейчас здесь, на обочине шоссе, не верилось, что вообще существует автостоп… Что какой-нибудь водитель, легковушки, грузовика ли, по доброй воле остановится да и возьмёт их двоих в кабину… Шуа вдруг опустил руку и, не говоря ни слова, сорвался с места и стремительно побежал назад, вздымая клубы пыли. Оглянувшись, Пелагейка увидела, как на обочину медленно съезжает небольшой грузовичок вроде «Газели» с кузовом, покрытым традиционным синим тентом. Сердце застучало быстрее. Неужели оно?.. Брат добежал до кабины как раз к тому моменту, как машина полностью остановилась. Он открыл дверь с пассажирской стороны и подался внутрь, видно, о чём-то договариваясь с шофёром, потом отпрянул, кивнул и понёсся к ней, делая приглашающие жесты рукой. Пелагейка живо схватила свой рюкзак и подобралась, готовая броситься бежать. — Километров сто проедем, — торжествующе выдохнул Шуа, единым движением цепляя рюкзак и разворачиваясь на бегу на сто восемьдесят градусов, словно та самая газель, спасающаяся от гепарда. Пелагейка, не чуя под собой ног, поскакала за ним. Пока Шуа торопливо закидывал рюкзаки на заднее сидение, которое, к огромному её удивлению, обнаружилось в кабине, она вежливо, как только могла, поздоровалась с пожилым коротко стриженым дядькой-водителем в чёрной майке, разве что книксен не сделала, и тот приветливо кивнул в ответ. «Ну, это в какой-то степени тоже фура», — утешала себя Пелагейка, устраиваясь между рюкзаками и разглядывая приборную панель, ничем не отличающуюся от привычной. — Впереди ваши друзья стоят? — поинтересовался шофёр, трогаясь с места. — Наши, — подтвердил Шуа, — мы в Питер едем, с товарищами повидаться, по городу погулять, белые ночи же как раз, красота. Представляете, мы на электричке думали до Клина доехать, там же трасса рядом… — Дядька согласно кивнул, и брат в красках и лицах поведал о постигшей их неприятности. — Да тут, блин, вечно что-то случается, — посетовал водитель, нащупывая правой рукой пачку сигарет среди валяющихся рядом с ручкой переключения передач бутылок с газировкой, жвачек и початых упаковок печенья. — То дорогу чинить вздумают в час пик, то перекроют вообще всё нафиг, стоишь, как дебил, план весь в жопу, а теперь вон, вишь, и электрички туда же. — Он открыл окно со своей стороны и выдохнул вонючий едкий дым. — Давно автостопом-то катаетесь, ребят? — Я давно, лет пять уже, а девушка впервые, — сообщил Шуа. — Да, вы у меня первый, — робко пошутила Пелагейка. — Ну, с почином, значит, — судя по голосу, улыбнулся дядька, наполняя кабину новыми клубами удушливого дыма. — Меня Василий зовут. — Игорь, — представился Шуа и пожал его протянутую руку. Пелагейка тоже назвала себя. — Берите печенье, ребят, лимонад пейте, — радушно предложил Василий, и Пелагейка, решив брать от жизни всё, немедленно захрустела сладкой выпечкой. — Чем занимаетесь вообще по жизни? — Да как-то всем помаленьку, я вот в меде учился, художку закончил, рисую неплохо, на гитаре играю… Шуа говорил и говорил, перемежая детали своей биографии байками, анекдотами, рассказами о своих прошлых путешествиях и курьёзных случаях, а Пелагейка знай себе жевала печенье и таращилась в широкий экран лобового стекла. Буйная зелень радовала глаз по обеим сторонам шоссе, слева их то и дело обгоняли юркие легковушки, один яркий рекламный плакат сменялся другим, а среди них скромно теснились дорожные знаки и указатели. Если верить последним, до Питера оставалось ещё больше шестисот километров, но начало было положено. Как там говорится? Дорогу осилит идущий. — Много кто подбирает-то на трассе? — воспользовавшись паузой в бесконечном рассказе Шуа, осведомился шофёр. — Много, — тот с ходу оседлал предложенного конька. — Дальнобойщики, конечно, часто берут, они звереют в дороге одни, да и по детям своим, наверно, скучают, порой заботятся о тебе, как о сыне родном — накормят, напоят, спать уложат. Если несколько дней с ними едешь, то реально уже как родственники становитесь. У меня рация раньше была, я на их частоту настраивался, просил остановиться — никогда не отказывали. Малотоннажные грузовики, вот как ваш, тоже берут нередко, они обычно по определённому маршруту катаются, им интересно послушать про путешествия куда-нибудь далеко. На легковушках пенсионеры часто подвозят из сострадания, им автостопщик представляется эдаким несчастным холодным-голодным сиротой, а молодые — из солидарности. Вот, помню, ехал я раз с мужиком… Пелагейка улыбнулась: Шуа в своём репертуаре. Он тираннозавра способен разжалобить и убедить поделиться добычей, не то что дальнобойщика. Интересно было бы посмотреть на человека, который сумел бы ему в чём-нибудь отказать! С внешностью ему повезло, конечно, но и талант у него какой-то явно есть, людей к себе он располагает на раз, причём абсолютно всех, независимо от пола, возраста и культурного уровня. Точнее, к любому умеет подобрать свой ключик… Шуа тем временем завершил своё повествование про «раз с мужиком» на какой-то очень весёлой ноте, потому что водитель заразительно расхохотался. Брат, повернувшись к ней, жестом попросил достать из рюкзака бутылку воды, что она немедленно выполнила. — Водички хотите? — первым делом поинтересовался Шуа у водителя. — Да у меня своей полно, — отсмеявшись, отказался тот. — Газировка вон, угощайтесь. Пелагейка и тут предложением не пренебрегла, влила в себя порядочную порцию нагретого и почти уже не газированного лимонада, а Шуа торопливо отхлебнул воды и спросил: — Покурю, можно? — Давай покурим, — кивнул Василий и снова открыл окно. — А можно и мне? — робко вякнула Пелагейка. — Кури на здоровье, — усмехнулся шофёр и, нажав на что-то на приборной панели, извлёк маленькую чёрную пепельницу. — А однажды было дело, — вдохновенно продолжил вещать Шуа, выпустив красивые струи дыма из носа, — довелось мне ехать с очень цивильной девушкой, ей восемнадцати-то не было, по-моему, меня друг попросил её доставить из Казани в Москву. Я так и не понял, кого она больше боялась, меня или водителей, но она с выражением крайнего ужаса на лице старалась держаться как можно дальше и от меня, и от них. И где-то на полпути нам повезло застопить колонну дальнобойщиков, которые ехали в Москву, и мы, чтобы не нарваться на штраф, разместились по одному — я в первой машине, она во второй. Я, конечно, нервничал, как там она, в зеркало всё поглядывал, но надеялся, что с одним мужиком ей всё-таки будет не так страшно, как с двумя. И вот мы проехали уже порядочно, вся колонна останавливается на стоянке на обед, и тут я в зеркало вижу, как водитель той машины её вдавливает куда-то в свои колени и над ней нависает. У меня, конечно, волосы дыбом, мой шофёр тоже в шоке, коллега же, сто лет знакомы, хватает рацию и орёт: «Серёга, ты её там чё, душишь, что ли?!», а ему в ответ — порция отборного мата и крик: «Да в глаза я ей капаю, от аллергии!» Василий снова замолотил ладонями по рулю в приступе хохота, а Пелагейка с завистью взглянула на брата. Гладко и весело рассказывать она, может, и научится когда, а вот столько захватывающих историй вряд ли наберёт за всю жизнь. Чем бы сейчас помочь Шуа, позволить ему хоть немного отдохнуть? Что она может рассказать шофёру — интересное, занимательное, относящееся к теме путешествий… Путешествий… Из Казани в Москву… Из Москвы в Питер… Из Петербурга в Москву! Эврика! Ну конечно! Набравшись смелости, она принялась рассказывать всё, что помнила, о бессмертном радищевском романе, стараясь превратить сентиментальное повествование, обличающее крепостничество и самодержавие, в занятную историю о путешественнике восемнадцатого века со всеми полагающимися атрибутами — лошадьми, кибитками, крестьянами и станционными смотрителями. Памятуя о том, что sex sells, пересказала содержание самых горячих глав — про валдайского монаха, переплывающего озеро, чтобы добраться до возлюбленной, и про безутешного отца в Яжелбицах, убившего сына переданной ему по наследству «смрадной болезнью». Шуа спокойно курил, водитель удивлённо крякал, одобрительно хмыкал и издавал другие заинтересованные звуки, и Пелагейка в порыве вдохновения уже готова была перейти на «Декамерон», как вдруг грузовик затормозил и начал съезжать на обочину. — Ну всё, ребятки, — вздохнул водитель. — Я тут сворачиваю через сто метров, а вам лучше здесь выйти. Пелагейка успела уже напрочь забыть о том, что едут они недалеко, и эта новость поразила её в самое сердце. Это что ж теперь, опять стоять на продуваемой всеми ветрами трассе, под клонящимся к закату солнцем, и ждать у моря погоды? А вдруг их больше совсем никто не подберёт… Шуа тепло попрощался с Василием, в нескольких словах выразив свою бесконечную признательность и наилучшие пожелания, ловко выволок на обочину рюкзаки и махнул рукой отъезжающей машине. — Ну, вот и начался твой путь, автостопщица, — подмигнул он Пелагейке, вновь поднимая руку. — Как оно? — Здорово, — честно признала она. — Как я, нормально себя вела? — Во! — потряс он рукой с поднятым большим пальцем. — Обычно чайники в угол забьются и чуть ли не крестятся там, из них сло́ва клещами не вытянешь, а ты вон и в разговоре участие принимала, и шутила, а потом вообще сама рассказывать начала, даже я заслушался. И то, что печенье ела, правильно — если угощают, надо брать, а это зачастую неудобно, потому что с набитым ртом не поговоришь, так что когда один болтает, а второй ест — это самое то. Пелагейка взлететь была готова от гордости, как воздушный шарик. Ай да Ларионова, ай да сукина дочь! Проинтуичила и всё сделала правильно. Нет, всё-таки Дорога у неё в крови, определённо согрешила её прабабка с цыганом… Стоять на этот раз пришлось дольше, Пелагейка даже, спросив разрешения у брата, уселась на свой рюкзак. Обочины по-прежнему услаждали взор свежей молодой зеленью, да и солнце ещё пригревало, а мощные потоки воздуха, вздымаемые проносящимися мимо фурами, доставляли больше неудобств вихрями пыли, которые они швыряли в лицо, нежели холодом. Она вглядывалась в лица водителей машин, которые, как ей казалось, могут остановиться с наибольшей вероятностью — грязных и помятых изделий российского автопрома. Каково же было её удивление, когда, не доезжая до них метров пятнадцати, сбросил скорость и замигал правым поворотником белоснежный «Мерседес», великолепие которого не омрачала ни одна капелька грязи, ни одна приставшая к шинам пылинка! Она уставилась на Шуа с немым вопросом, и тот недоумённо помотал головой, но сомнений не оставалось: сверкающая роскошь на колёсах филигранно остановилась прямо рядом с ними, и стекло со стороны пассажирского места плавно опустилось — будто рыба вильнула хвостом в водной толще, — явив им лик лощёного молодого мужчины в очках. Надо отдать Шуа должное. Он наклонился к окну и невозмутимо, словно его каждый день подвозили белые «Мерсы» с кожаным салоном, проговорил: — Добрый вечер, в сторону Питера не подбросите? — Садитесь, — благосклонно улыбнулся водитель, поднося к лукавым губам пластиковый стаканчик, распространяющий аромат кофе. — До Питера, конечно, не довезу, но до Твери доедем. — О, прекрасно, — Шуа едва ножкой не шаркнул. — Рюкзаки куда лучше положить, в багажник или на заднее сиденье? — Да кидайте назад, — беспечно махнул рукой мужчина, — багажник моими шмотками занят. Пелагейка загрузилась на мягчайшее сиденье цвета кофе с молоком вслед за рюкзаками, изо всех сил стараясь ничего не испачкать — сейчас даже собственная любимая юбка, не говоря уже о видавших виды кедах, казалась ей истрёпанной половой тряпкой, а она сама представлялась себе эдакой чумазой побирушкой, которую из вежливости брезгливо терпят в приличном месте. Не самое, надо сказать, приятное ощущение. Шуа же держался с непринуждённым благородством разорившегося графа и, казалось, не испытывал никаких неудобств. — Вы не на фестиваль едете? — поинтересовался водитель, царственным жестом поворачивая руль. — Нет, — качнул головой Шуа, — в Питер, к друзьям. А что за фестиваль? — Да опен-эйр кислотной музыки под Тверью двухдневный, — сообщил меценат. — Я туда с палаткой еду, со всем добром. Я, кстати, Антон. — Игорь, — вымолвил Шуа, и ей так и слышалось недосказанное «герцог Бургундии». — Пелагея, — проблеяла она. Машина шла по шоссе так ровно, что казалось, будто они плывут на лодке по зеркально-гладкой поверхности озера. — Мы сами хиппи, вольные путешественники, — брат решительно взял быка за рога. — Едем вообще вчетвером, мы вот и ещё одна пара. Проболтаемся в Питере недельку-другую, потусуемся с тамошними друзьями… — Хиппи — это круто! А я — советник министра финансов, — усмехнулся Антон, и Пелагейкина челюсть отбила ей большие пальцы на ногах. — О, здорово, — светски отозвался Шуа, судя по голосу, нимало не удивлённый, и… начал пространно и образно рассказывать о своём опыте употребления наркотиков. Всё пропало, поняла Пелагейка, ощущая, как катятся между лопаток противные горячие капли. Он сошёл с ума от шока, и сейчас этот советник в лучшем случае их просто высадит, а в худшем — сдаст куда следует. Она закрыла глаза и съёжилась на ставшем вдруг жёстким и холодным сидении в ожидании ужасного конца так толком и не начавшегося путешествия. Советник министра, не перебивая, выслушал рассказ Шуа… Отхлебнул свой кофе… И, посмеиваясь, заговорил: — А я тут решил попробовать ЛСД. Чтобы не нарваться на подделку, заказал из Голландии, и заказал на адрес министерства — министерскую почту на границе не проверяют. И что вы думаете — через две недели доставили мне этот конверт, передали вместе со всей почтой. — И как вам приход? — живо поинтересовался Шуа, и Пелагейка открыла глаза, утратив уже всякую связь с реальностью. Видимо, она заснула на заднем сидении той «Газели», убаюканная качкой, и видит такие бредовые сны. Она пощипала себя за руки, но ничего не изменилось. Тогда Пелагейка достала из бокового кармана рюкзака воду и разом влила в себя полбутылки — во рту пересохло от недавнего ужаса, — стараясь не вслушиваться в активный диалог брата и Антона, щедро делящихся друг с другом опытом расширения сознания. «Мерседес» плыл себе по шоссе и плыл, сиденье распространяло приятное тепло, такое же обволакивало ноги, мимо пролетали поросшие редкими кустиками водоёмы, солнце неумолимо уходило за горизонт, а двое мужчин на передних сиденьях, исчерпав тему собственного опыта, плавно перешли на чужой. Когда автомобиль остановился у неприметного поворота и Шуа по-родственному нежно распрощался с Антоном, пожелав ему всяческих благ, у Пелагейки уже, что называется, лилось из ушей — сказались выпитая в одной машине газировка и во второй — вода. Вывалившись из салона, она, ни слова не говоря, сайгаком скакнула в придорожные кусты и вернулась через некоторое время довольная, но порядком замёрзшая — сумерки принесли с собой не по-июньски свирепый холод, да и движение на север сказывалось. Шуа, уже одетый в свой вязаный свитер с узорчатыми полосками и шоколадного цвета куртку, покуривал, сидя на рюкзаке. — Что скажешь? — осведомился он, любуясь пущенным колечком дыма, пока Пелагейка торопливо вытягивала из рюкзака тёплые вещи. — Скажу, что я в ахуе, — не соврала она. — Не поверишь, я тоже! — Ты?! — она высунула голову из узкого горлышка свитера и уставилась на него. — Ты же с ним болтал, как будто вы в детстве на соседних горшках сидели. — Просто общая тема нашлась, — он растянул губы в скромной улыбке. — Ка-а-а-ак, — жалобно провыла Пелагейка, трясущимися руками доставая из пачки сигарету, — почему-у-у-у ты вообще завёл с ним этот разговор?! — Опыт, сестрёнка, — развёл он руками и откинул со лба прядь золотых волос. — Поживи с моё, и тоже через пять минут знакомства будешь точно знать, о чём с кем говорить. Я ещё колебался немного, но когда он про кислотный фестиваль сказал, тут уж сомнений не осталось. Нет, ну ты прикинь! — он вдруг расхохотался и со звонким хлопком ударил ладонью себя по колену. — Мы застопили советника министра! На белом «Мерседесе»! И через десять минут обсуждали с ним эффекты от употребления разной наркоты! Она села на рюкзак рядом с ним, и он уронил голову ей на плечо, обдав её запахом клейкого травяного сока, и выдохнул сквозь смех: — Матвей свою гитару сгрызёт от зависти! Он сколько ездил, а с ним такого не случалось! Что ж у меня-то дальше будет, думала Пелагейка, стуча зубами от холода, пробиравшегося под юбку, обвивающего холодными щупальцами шею и пальцы, — если начинается всё так? — Солнце вон уже совсем село, — отсмеявшись и вытерев слёзы, проговорил Шуа. — Надо сопли навешивать. — Что-что навешивать?! — Ну, сопли, СОПы, светоотражающие полосы, чтобы нас видели. На, — он вынул из бокового кармана маленький брелок, — это на рюкзак нацепи, а это, — он протянул ей нечто, похожее на школьную закладку, — на руку надень, ударь, оно и свернётся. Пелагейка послушалась, и «закладка», соприкоснувшись с рукой, и впрямь ловко оплела её запястье. Трасса с каждой минутой казалась всё недружелюбней. Первые два раза им подфартило, а что будет на третий?.. — А теперь пойдём, — бодро призвал Шуа, рывком поднимая рюкзак. — Сначала надо поворот этот обойти, потом там, видишь, шоссе сворачивает, потом горка. Ни там, ни там стопить нельзя — не увидят, не остановятся, — так что пару километров нам придётся ножками пройти. Вот не люблю, когда в таких местах высаживают, — проворчал он, застёгивая ремни и протягивая ей руку. Однако не успели они дойти даже до ответвления от шоссе, на которое свернул их белый «Мерседес», как рядом затормозил огромный джип, и с переднего пассажирского места высунулась молодая девушка: — Вы не на фестиваль, ребят? — Нет, — в который уже раз мотнул головой Шуа, — мы в Питер, вот как раз пытаемся миновать этот поворот на фестиваль. Девушка, взмахнув длинными светлыми волосами, повернулась к водителю, своему спутнику, и тихо что-то ему сказала. Шуа не двигался, и Пелагейка тоже оставалась на месте, хотя решительно не понимала, чем эта пара может им помочь. На неведомый фестиваль уговорит ехать, что ли? — Садитесь, — девушка вновь обернулась к ним с широкой улыбкой на больших пухлых губах. — Мы вас провезём тут километров десять, чтобы вы уже на удобный участок вышли, а сами развернёмся потом. Шуа рассыпался в благодарностях, пытаясь вместе с водителем уместить на заднем сиденье, и так уже забитом донельзя, два рюкзака. В конце концов, отчаявшись, они засунули туда Пелагейку, утрамбовав её, как спальный мешок, и завалили сверху вещами так, что она едва могла вздохнуть. — А тебя на крышу прикрутим, — пошутил шофёр. — Да я умещусь, — хихикнул Шуа. — Я сверхкомпактный, меня в чемодан сложить можно. Подтверждая свои слова, он нырнул в салон, и дышать Пелагейке стало совсем нечем. Обзор полностью закрывали насыпанные на неё рюкзаки, тюки, свёртки, сумки и пакеты, и она, с трудом добывая молекулы кислорода, считала секунды до того момента, когда машина остановится и можно будет подышать, а Шуа как ни в чём не бывало эмоционально рассказывал о знакомстве с советником министра, вызывая у благодетелей громкие приступы восхищения. — Вот смотри, — голос водителя стал серьёзным, — здесь вам удобно будет выйти? — Не очень, — осторожно произнёс Шуа, — тут спуск, лучше бы на ровном месте. — Понял, — спокойно отреагировал шофёр, и пытка в безвоздушном пространстве растянулась ещё на несколько мучительных секунд. — Вот здесь нормально! — объявил наконец брат, и машина остановилась. Когда Пелагейку выкопали из своеобразной туристской могилы, она уже готова была лишиться чувств. Выпав из машины на сваленные на обочине рюкзаки, она таращилась в синеющее небо, на котором не видно было звёзд из-за многочисленных фонарей, освещавших трассу, и жадно ловила ртом холодный, наполненный пылью и бензиновыми парами воздух, казавшийся ей в этот момент слаще морского бриза. Шуа тем временем выкурил с фестивальной парочкой по сигаретке, поболтал с ними за жизнь и, кажется, даже обменялся телефонами. — Что, устала? — участливо поинтересовался он у неё, когда машина укатила, осветив обочину красным. — Чуть не задохнулась под этими шмотками, — пожаловалась она. — Да ладно тебе! — рассмеялся Шуа. — Помню, мы раз в кабине «Камаза» вшестером ехали — вот это было тяжко! — Вшестером?! — не поверила она. — Вшестером. Мы там штабелями сложились. Главное, ехали-то ведь в магазин за выпивкой, нафига всем было набиваться? А нам по приколу было, пьянющие уже все. Кто-то самый трезвый всё боялся, что в аварию попадём, а Матвей из-под пяти тел орал: «Вы, главное, голову водиле держите, доехать-то он доедет, если голова не упадёт!» Пелагейка со смехом, видно, впитала достаточно воздуха, чтобы купировать последствия кислородного голодания, а необратимые процессы в мозгу начаться не успели, так что она не без труда, но всё же сумела встать и довольно уверенно удержаться на ногах рядом со стопящим Шуа. Стало совсем холодно, и она пожалела о том, что поехала в юбке, а не в джинсах. Может, откопать их в рюкзаке да и переодеться прямо на обочине? Хотя нет, чтобы юбку снять, придётся и свитер, и куртку стаскивать, она в сосульку превратиться успеет. Бр-р-р… А ведь ещё часов шесть температура будет только понижаться. Одна надежда на то, что подолгу стоять не придётся, в машинах можно немного пополнить запасы стремительно тающего тепла. Словно в подтверждение её мыслей мчащийся навстречу автомобиль затормозил, включая поворотник, и съехал с дороги метрах в десяти за ними. Шуа бросился к нему, и Пелагейка навострила уши, но до неё доносились только невнятные обрывки фраз. Но вот брат шагнул назад, потом снова подался к машине, видимо, вслушиваясь в слова водителя, энергично кивнул и побежал к ней. — Едем до Питера! — ликующе выдохнул он, хватая свой рюкзак. — Прям до самого? — обалдела она. — Прямее некуда! Ну, если, конечно, по дороге мы ему не надоедим и он нас не высадит. На этот раз заднее сиденье было девственно пустым, если не считать маленькой скромной борсетки, которую, впрочем, шофёр тут же скинул на пол, и Пелагейка со своими рюкзаками разместилась с таким комфортом, будто собиралась тут прожить ближайшие лет двадцать. На мягком диване, в одурительно тёплом салоне она, утомлённая предыдущими приключениями, немедленно начала клевать носом и вскоре, потерзавшись немного угрызениями совести и успокоив себя тем, что Шуа вполне бодр, а её спереди и не видно, положила голову на мягкую часть своего рюкзака и благополучно заснула на середине братниного рассказа о белом «Мерседесе», которому, наверное, суждено было стать одной из автостопных легенд, с трепетом передающихся из уст в уста. И станет он, этот «Мерседес», автомобильным ангелом, о сошествии которого будут молиться суеверные автостопщики. Она не знала, сколько времени прошло, когда машину тряхнуло на кочке, и она подлетела вместе с рюкзаком к самой крыше. Ночь была темна и, видимо, холодна, в руках у Шуа и водителя источали тонкий кофейный запах пластиковые стаканчики, и первый негромко рассказывал: — …В общем, она твёрдо решила приобщить подругу к прекрасному и повела её в театр, а та заявила, что ни в какой театр без бутылки она не пойдёт, а к выпивке нужна и закуска, поэтому они взяли с собой жареную курицу, и весь антракт, сидя в туалете, поглощали свой провиант, после чего, конечно, приобщение к прекрасному пошло в гору семимильными шагами… Всё было в порядке, машина бодро несла их к заветному Питеру, и Пелагейка без зазрения совести снова закрыла глаза и уронила потяжелевшую голову на рюкзак. Сквозь дрёму до неё, кажется, ещё доносились слова Шуа: — …Там рядом с дачей этого Михалыча кто-то вздумал разводить виноградных улиток, и они благополучно расползлись по всему посёлку, вот такие улитищи, с кулак, после дождя пройти невозможно, вся дорога в улитках, местная детвора всё время спасательные операции организует, идёшь себе, а на тебя со всех сторон орут, мол, стой, дядя, улитку задавишь… Или это был просто сон?.. Так или иначе, когда брат осторожно потряс её за плечо, она чувствовала себя совершенно выспавшейся и полной сил, а за окном, освещаемые первыми неуверенными лучами выползающего из-за горизонта солнца, мелькали индустриальные серые пейзажи юго-восточной окраины Питера. Мобильник сообщал, что сейчас полшестого утра. Первый автостопный марш-бросок был благополучно завершён.