Клеверовый запах

— Голубки, — хмыкнула Чайка, глядя за окно. Огонёк её сигареты светился в сумраке кухни. На улице было светлее — белые ночи всё-таки, — и силуэт её, сидящей на подоконнике, чётко прорисовывался на фоне молочно-серого неба. — Где? — машинально спросил Матвей, возюкая по тарелке мыльной губкой. В этот вечер они ужинали вдвоём — Игорь с самого утра повёл Пелагейку по музеям на честно заработанные за последнюю неделю, Олька унеслась в общагу к ребятам с заброшки. Сам он тоже отлучался к своим корешам-грузчикам из порта, но, в отличие от остальных, вернулся ещё до заката и даже почти трезвый. Правда, за ужином они с Чайкой вдарили вискаря из закромов её родителей, и теперь по сосудам разбегалась кайфовая тёплая лёгкость. — Да вон, — ткнула она пухлым пальцем в стекло, — Шуа с этой… Пелагейкой. Раздался оглушительный звон: у Матвея из рук выпала тарелка. «Голубки» в его понимании означало целующуюся парочку, а может, и не только целующуюся — под покровом ночи-то, в тихом дворе, жарким летом, на скамеечке... Но чтобы Шуа? С Пелагейкой?! Он бы скорее поверил, что его новым папой римским избрали. Не успело эхо звона отразиться от стен, как Матвей уже был у окна. Он в самом деле увидел далеко внизу, в начале квартала, Пелагейку и Игоря. Они шли по направлению к дому, взявшись за руки и оживлённо болтая. Матвей глубоко вздохнул и снисходительно посмотрел на удивлённую Чайку, как на ребёнка, ляпнувшего несусветную глупость. — Это, — сказал он нравоучительно, доставая из лежащей на подоконнике пачки сигарету и прикуривая от Чайкиной, — не голубки. Это два ангела. Чистых, святых и безгрешных. Любящих друг друга самой светлой и непорочной на свете любовью. Чайка недоумённо смотрела на него. — Вот представь... — Матвей затянулся, выдохнул дым и зажмурился, — двухлетних детей. Братишку и сестрёнку. Они ходят за ручку, спят, обнявшись, в одной кроватке, оберегают друг друга, делятся игрушками, писают в соседние горшки... Разве ты станешь подозревать их в... м-м-м... похоти, сексуальном интересе друг к другу? Разве ты будешь рассматривать их как влюблённую парочку? Вот так же и здесь. Пелагейка и Игорь... два ангела. Пока — два ангела. — Он вздохнул и выпустил колечко дыма, а затем залпом влил в себя остатки «Чиваса» из стоявшего на столе стакана. — Но потом... их пути разойдутся. Один из них останется свят. А второй — грехопадёт. Да... первородный грех своё возьмёт. Он не потеряет ни доброты своей, ни честности, ни чести, и тот, первый, будет его так же божественно любить... Но он уже не будет свят. Только и всего. И мне грустно от того, что я это предвижу. Матвей снова вздохнул и кинул окурок в стоящую на столе хрустальную пепельницу. Он бы мог ещё долго разглагольствовать в таком духе, но сквозь мысли о чужой святости в сознание пробился неожиданный импульс. — Впрочем, — сказал он уже совсем другим тоном, — мы-то с тобой оба уже давным-давно грехопали. И вроде ничего, живём. Так может, пойдём грехопадём ещё раз? Он подступил к сидящей на подоконнике Чайке вплотную и провёл пальцами по её бледной шее. — Пойдём, — с облегчением согласилась она и скользнула рукой по его животу под тонкой футболкой, отчего внутри сладостно затрепетало. Они оставили недомытую посуду, пошли в пустующую комнату, заперли дверь и грехопали на просторный мягкий диван.

***

Хель лежала лицом к стене, подтянув к подбородку острые колени, совсем маленькая даже на невеликой общажной кровати, худенькая, жалкая. Пелагейке хотелось лечь рядом, обнять её, прижать к себе, погладить по голове… Да только имела ли она, названная сестра Матвея, на это право?.. Далеко-далеко остались беззаботные дни, когда она бродила с друзьями по узким питерским улочкам, знакомилась с местными неформалами, даже пару раз поаскала и поиграла на шляпу в компании, а вечерами возвращалась в гостеприимную Чайкину квартиру. Где все вместе варганили ужин, из чего придётся, устраивали балконники, пили, курили траву через кальян и привычно подтрунивали над влюблённой парочкой. А теперь не осталось никакой парочки, никакой радушной хозяйки и дружной компании. Теперь была раздавленная бедой Хель, брат-преступник и Чайка-предательница. А Пелагейке было стыдно и противно так, будто это именно она заварила всю кашу. — Хель, — она легонько тронула её за костлявое плечо, — Оля… Та трудно, со всхлипом, втянула воздух сквозь сжатые зубы. Она была как тонкое деревце, сломанное равнодушной рукой. Приведи ствол в прежнее положение, забинтуй покрепче — а всё равно расти уже не будет, дождётся порыва ветра посильней — и поникнет вновь… Пелагейка вздрогнула и обернулась на скрип двери. В комнату вошла Этель, неся в руках с натянутыми на ладони рукавами огромную кружку, а из-за неё робко выглядывала девушка, показавшаяся Пелагейке очень знакомой, только вот не вспомнить, откуда. Фотографиня приветственно кивнула Пелагейке, выудила из-за своей спины гостью и подтолкнула её к кровати, а сама поставила ёмкость на хлипкую тумбочку и спокойно сообщила сгорбленной спине Хель: — Я тут горячий шоколад принесла, настоящий, не из пакетика, впервые варила. Садись, Ольк, будем все вместе пить, к нам вот ещё Таня пришла. Хель никак не отреагировала, словно и не слышала, но Этель не сдавалась: — Эй, не дури. Ты же знаешь, как я готовить ненавижу? А тут ради тебя впряглась этот шоколад делать. Попробуй хотя бы, может, ты после первого глотка умрёшь в муках, и страдания закончатся. И потом, к тебе вон сразу две подруги пришли, а ты их игнорируешь. Пелагейка не поверила своим глазам: Хель нехотя завозилась и села на кровати. Спутанные рыжие волосы упали на осунувшееся лицо с жуткими мешками под глазами, она механическим движением откинула их и медленно обвела взглядом комнату. Сама Пелагейка ни за что бы не заговорила о смерти, помня о её мортидо, боясь невольно подтолкнуть к роковому решению. — Привет, — тихо произнесла Таня и в смущении затеребила кончик растрёпанной французской косички, и тут Пелагейка наконец вспомнила, где её видела: на заброшке. Они закапывали друг друга в телефоны. Хель, видно, тоже узнала гостью, и радости ей это не доставило: её измождённое лицо исказилось гримасой не то горя, не то отвращения. Этель непонимающе переводила взгляд с одной девушки на другую, и тут Таня тихо, по-детски заплакала. Пелагейка окончательно перестала что-либо понимать. Может, Матвей успел изменить Хель не только с Чайкой?.. И что ж, эта Таня сюда каяться пришла? — Так, — Этель решила взять бразды правления в свои мозолистые руки, — я не знаю, что тут происходит, но, думаю, горячий шоколад не помешает никому. Тань, садись, — она опустилась на кровать рядом с Хель и Пелагейкой и похлопала рукой по свободному месту возле себя, и гостья покорно присела на самый краешек, отчаянно сгорбившись и сунув худые руки между сжатых колен. — Объявляю минуту молчания и поглощения моего варева. Хель начинает. Та дрожащей рукой взяла кружку, сделала глоток и медленно перевела тусклый взгляд на Этель. — Там ром? — одними губами произнесла она. — Ром, — радостно кивнула повариха и живо отобрала кружку. — Ну что, не умирается? Не дождавшись ответа, она сама хлебнула пойло, моргнула и удивлённо сообщила: — А ничего, пить можно. На. Эстафета перешла к Пелагейке. Шоколад и впрямь был щедро сдобрен алкоголем, но вкус получился мягкий, приятный. Кружка мира пошла по рукам, и за несколько минут они вчетвером в полном молчании выглотали напиток. В животе разлилось приятное тепло, вечно холодные руки согрелись, Этель разрумянилась, будто с мороза, Таня вытерла слёзы, а в ненакрашенных глазах Хель показалось что-то, смутно похожее на прежний живой огонёк. — Ты меня помнишь, да, — скорее утвердительно, нежели вопросительно прошептала Таня. — Видела парня со мной?.. Хель едва заметно кивнула, не глядя на собеседницу. — Я узнала от девчонок, что у тебя случилось, и решила… — голос Тани сорвался, из глаз снова закапали слёзы, она сгорбилась ещё сильнее, почти уткнувшись лбом в коленки, — прийти к тебе… Вместе легче… У меня здесь никого нет… Я ведь тоже… Она захлебнулась и закрыла лицо руками, плечи крупно затряслись. И тут Хель сделала то, чего Пелагейка меньше всего ожидала: медленно подняла худенькую руку и положила Тане на спину. — Покурим в окно, — сипло выдавила она и завозилась в кровати, Таня тут же подставила ей руку. — Может, нам уйти? — шепнула совершенно сбитая с толку Пелагейка Этель, глядя, как девушки, поддерживая друг друга, бредут к давно не мытому окну, топорщащемуся истлевшей ватой. — Нам уйти? — громко повторила та, но Хель мотнула головой и поманила их рукой. Все четверо устроились у обшарпанного подоконника, все, кроме Этель, закурили, и Таня, постепенно успокоившись, сбивчиво поведала про свою беду. История оказалась незатейлива и банальна: познакомилась через общих знакомых с парнем, влюбилась. Он же действовал в лучших традициях Лопе де Вега: то воспламенял сердце нежным взглядом, то остужал надменным хладом. Месяц Таня намекала на свои чувства и искала в его поступках романтический подтекст, а когда уже отчаялась найти, он внезапно предложил ей скататься автостопом в Питер. Вне себя от счастья, она согласилась, и три дня пролетели в розовом тумане, хотя ничего, кроме почти случайных, почти шуточных, почти дружеских прикосновений между ними так и не произошло. А на четвёртый день, точнее, ночь, после прыжков с крыши, — произошло. Наутро парень наспех позавтракал на вписке и убежал к каким-то друзьям друзей, ночевать не пришёл. Появился в районе полудня и в ответ на вопросы не находившей себе места Тани сообщил, что считает случившееся приятным времяпрепровождением с приятным человеком, не прочь как-нибудь повторить, но к большему не готов. Предложил вернуться вместе в Москву — автостопить вдвоём веселей, — услышал отказ, убедился, что со вписки Таню не прогоняют и деньги на обратную дорогу у неё имеются, чмокнул в щёку и был таков. А она осталась у разбитого корыта с разбитым сердцем. — Понимаешь, — всхлипывала Таня, спрятав лицо в ладонях, — я впервые встретила человека, с которым мы настолько похожи — как разлучённые в детстве близнецы. Мы читали одни книги, смотрели одни фильмы, угадывали мысли друг друга… И я оказалась ему совсем, совсем не нужна… Хель вдруг качнулась и крепко обняла сгорбившуюся Таню, и в её движениях уже почти не было того механического оцепенения, так пугавшего Пелагейку прежде. — Понимаю, — сказала она тихо, но твёрдо, — я тебя понимаю. Пелагейка боялась вздохнуть. На её глазах из кучи пепла восставал крошечный лысый феникс, обещающий вскоре превратиться в прежнюю великолепную птицу. На её глазах сломанный ствол зарастал свежей древесиной, вытягивался и утолщался. На её глазах рушилась любовь и рождалась дружба. И на её глазах ставшая родной Хель уходила от неё, от её братьев — к Тане, к себе, к совсем другим дорогам, и ни удержать, ни замедлить её уход не представлялось возможным… Этель с задумчивым видом покусывала губу, и по её тонкому выразительному лицу не понять было, что она думает о происходящем. — Поехали отсюда, Тань, — произнесла Хель вроде негромко, но ушам почему-то стало больно, — поехали, на хер этих мужиков. — В Москву? — едва слышно выдохнула та. — На хер эту Москву. Поехали… на море. Или на север. — Что, вдвоём? — Таня подняла заплаканные глаза и недоверчиво уставилась на Хель. — Вдвоём. Автостопом. — У меня совсем нет опыта, — грустно сообщила Таня. — Я ездила пару раз всего и в компании. — Ничего, разберёмся. Не боги горшки обжигают. Per aspera ad astra, — выплюнула она, сощурившись, будто ругательство, — как говорил один мой знакомый. — Мы же едва друг друга знаем… — Ну а своих мужиков мы долго знали, — усмехнулась Хель, и Пелагейка поймала её взгляд — яркий, живой, лихорадочный. — Помогло это нам? — Ты что, серьёзно? — Таня сморщилась, словно от боли, и обвела жалобным взглядом комнату, как бы ища поддержки у присутствующих. — Да, я серьёзно, — отчеканила Хель. — Видеть больше не могу этот Питер. — Тогда давай поедем на Алтай, — выдохнула Таня, будто загадывая желание сказочной фее, — я так давно мечтала там побывать… — Давай, — растрескавшиеся губы Хель изогнулись в нервной улыбке. — Я, если честно, тоже. Пелагейка опустила голову, скрывая за длинными волосами подкатившие слёзы. Вот всё и кончилось, прошло безвозвратно, и добрая, весёлая, смелая, остроумная Хель покинула её, свернула на свой собственный путь, и пусть она на нём будет счастлива, но как же тяжело вот так расставаться… — Не раскисай, Пелагей, и я не стану, — зашептал в ухо хриплый голос, и тонкие твёрдые руки обхватили её. — Мне плевать, с кем ты там братаешься, для меня ты — как сестрёнка. Спасибо тебе, что пришла, я очень-очень рада тебя видеть. Мы ещё обязательно встретимся! — Нам надо поговорить, — Пелагейка протолкалась сквозь толпу, окружившую музыкантов, и подошла прямо к Шуа, стоящему с оранжевой шляпой, наполненной монетами и мятыми купюрами. — Сейчас, — он качнул панамой, — перерыв сделаем… — Нет, прямо сейчас. — Она почти вырвала шляпу из его рук, кинула на асфальт перед играющим на гитаре Акробатом и потянула брата за собой. Уши горели, сердце колотилось где-то в пересохшем горле. Шуа, на своё счастье, спорить не стал и молча нырнул за ней в толпу, иначе она даже не представляла, что бы сделала — наверное, завизжала бы и затопала ногами прямо там, возле музыкантов. Широким шагом она дошла, почти добежала, до первого узкого переулка, вливающегося в Невский. Шуа держался чуть позади, благоразумно не выпадая из её поля зрения. — Во́т что ты имел в виду, — она прислонилась к шершавой холодной стене рядом с большим арочным окном, начинающимся прямо от земли, и рванула из кармана пачку сигарет, — когда говорил, что Хель не сто́ит влюбляться в Матвея? Перед автостопом? — Да, — вздохнул он, тоже закуривая, — именно это. — Ты знал?! — почти выкрикнула она ему в лицо. — Знал и не сказал ей? В переулок свернула шумная компания молодых людей, и Шуа придвинулся к Пелагейке вплотную, пропуская их. — Пелагей, я не знал, что Матвей переспит именно с Чайкой именно вчера, я же не экстрасенс. Я знал, что он не настроен на серьёзные, длительные, моногамные отношения. Я вообще не уверен, что он на них способен. Она хватала ртом воздух, глядя в его спокойные голубые глаза и вспоминая вчерашнюю отвратительную сцену: Хель в прихожей расшнуровывает «мартинсы», открывается дверь комнаты Чайкиной сестрёнки, оттуда вылетает растрёпанная, красная Чайка в трусах и надетой наизнанку футболке и скрывается в ванной. Следом вываливается Матвей в одних наполовину расстёгнутых джинсах со здоровенным засосом на шее и, распространяя запах алкоголя, идиотски улыбается: «Привет, любимая!» Снова и снова проносилось перед взглядом, как подавшаяся было к нему Хель отшатывается, словно от огня, как её глаза расширяются, а губы бледнеют, как она, наконец, суёт ноги в расшнурованные ботинки, хватает с вешалки куртку, а с полки — рюкзак и выбегает за дверь. — Почему ты не предупредил её? — почти прошептала Пелагейка сквозь сдавивший горло спазм не то плача, не то тошноты. — А как ты себе это представляешь? «Хель, не влюбляйся в Матвея, он в любой момент может тебе изменить»? — Да! — Но, Пелагей, влюблённость не выключить по щелчку пальцев! Вот что́ она должна сделать, услышав это? Бросить его первой? Продолжать отношения, но стараться сохранить холодную голову? А нахуя их тогда продолжать? Параноить и читать его переписки? Так он без всяких переписок Чайке присунул. Послать меня нахуй, сказав Матвею, что я ревную то ли его, то ли её и строю им козни? — Это уж ей решать! — рявкнула Пелагейка. — Но ты должен был сказать ей! — А если бы в этот раз всё было иначе? Если бы им суждено было полюбить друг друга на всю жизнь, а я бы всё испортил в самом начале этим предупреждением? — Но всё не было иначе! — она задрожала от гнева. — Всё было как всегда! — Пелагей, тут получается ёбаная проблема вагонетки, потому что помимо Хель есть ещё и сам Матвей, и у него, блядь, тоже чувства! Он же реально влюбляется, ему не всё равно, он сам сейчас страдает. — Он? Страдает? — задохнулась Пелагейка. — Ему надо хуй держать в штанах, чтобы не страдать и другим не причинять страданий! Ты бы видел Хель, господи… Шуа положил руку ей на плечо, и она подавила порыв скинуть её. — Я с тобой совершенно согласен, я прекрасно понимаю твоё возмущение, я тоже считаю, что Матвей сам во всём виноват, и мне очень, очень жаль Хель. Я надеюсь, что она справится. Я бы помог ей, но сильно сомневаюсь, что она приняла бы от меня помощь. Но, Пелагейка, Матвей мой брат. Какой ни есть, но брат. Он несколько раз спасал мне жизнь. Он был со мной в самый тяжёлый период моей жизни, носился со мной, как с младенцем, забив на учёбу, работу, друзей и девушек, хотя мы были едва знакомы на тот момент. Он мой самый близкий человек. Мне абсолютно не нравится то, что у него происходит в личной жизни, но он остаётся моим братом. В общем, по совокупности обстоятельств я для себя выбрал тактику невмешательства. Пусть эта ебучая вагонетка давит, кого хочет, я не буду трогать переключатель. — А что делать мне? — прошептала Пелагейка после долгого молчания. Злость оставила её вместе с силами, и теперь казалось, будто воздух давит ей на плечи вдесятеро сильнее, вжимая в асфальт. Шуа напомнил, что Матвей был и её братом. Жизнь ей он, конечно, не спасал, но утишал боль, как тогда на фестивале, кормил-поил, заботился, поддерживал, ездил с ней в Дедовск, готовый разбираться с отчимом, согласился на фиктивный брак, если понадобится… Как можно одновременно любить человека и испытывать к нему благодарность — и осуждать его поступок? Как совместить дружбу с Матвеем и сочувствие Хель? Шуа обнял её, окутав запахом высохшей на солнце травы и сигаретного дыма, погладил по спине, запустил пальцы в волосы, а затем отстранился и вынул откуда-то плоскую серебристую фляжку. — На, глотни, — он протянул ей фляжку, — это кагор. Покури ещё, и пойдём поаскаем с ребятами. А завтра поедем домой. А там уже скоро к морю. Только день рождения мой отпразднуем.

***

Пыльная сухая земля больно ударила по ступням, и Хель покачнулась, стараясь удержать равновесие. Огромный рюкзак, правильно надетый, с застёгнутым поясом и нагрудным ремнём, ещё позволял относительно успешно передвигаться, но вот наспех накинутый на одно плечо перед выпрыгиванием из переполненного автобуса — превращался в настоящее ярмо. Она взвалила на себя вторую лямку и тряхнула было привычно волосами, но не ощутила знакомой тяжести длинных прядей, а лёгкий ветерок захолодил лысые виски. Зато справа под нижней губой на миг защекотало, и тут же у ног что-то едва слышно стукнуло. Хель схватилась за подбородок… Так и есть, этот мерзкий шарик опять раскрутился и выпал в самый, блядь, подходящий момент. Едва она раскрыла рот, чтобы смачно выругаться, как оставшийся незакреплённым штырёк провалился внутрь, стукнув по зубам. — Что с тобой? — тревожно спросила сгибающаяся под тяжестью своего рюкзака Таня, но только Хель натянула фальшивую улыбочку на лицо, как на коротко стриженную макушку упали тяжёлые холодные капли. Яркое солнце, превращавшее в пытку сидение у окна в неторопливом автобусе, в мгновение ока заволоклось недружелюбными серыми тучами, и начинающийся дождь не сулил ничего хорошего. — Доставай дождевик, — торопливо скомандовала Хель, выковыривая изо рта стальной штырёк, нагнулась, скинула лямку рюкзака… И тут полило. Ни разу за все девятнадцать лет жизни ей не приходилось видеть такой дождь, даже в Крыму в детском лагере. Холодная вода низвергнулась с небес даже не потоком, а сплошной стеной, словно они угодили под водопад. За те мгновения, пока она, отчаянно матерясь, выдирала дождевик из-под боковых ремней, вся её одежда промокла до нитки, а в следующие несколько минут джинсы, высовывающиеся из-под плёнки, превратились в сплошную вертикальную лужу. Вымокли даже носки в свободно зашнурованных «мартинсах». Тане пришлось не легче — она ещё и рюкзак пыталась защитить. Правда, она была обута в открытые сандалии, так что случившаяся катастрофа несла меньше последствий для её ног. Зато её длинные волосы, только утром тщательно заплетённые в две косы, промокли насквозь и превратились в два больших колтуна… Ливень закончился так же внезапно, как и начался — будто кто-то закрыл кран в ванной. Через минуту солнце уже светило по-прежнему, и если бы не блестящий мокрый асфальт, не тучи брызг, поднимаемые проносящимися мимо машинами, и не собственная мокрющая одежда, можно было бы решить, что этот тропический дождь ей приснился. Хель и Таня дружно стянули дождевики и вытряхнули их над обочиной, прежде чем складывать и притачивать к рюкзакам. Теперь нечего было и думать найти сбежавший шарик от пирсинга: он был надёжно погребён в мокрой придорожной пыли. Не успев проделать две дырки под нижней губой, Хель лишилась одной из них — от друзей она прекрасно знала, как быстро зарастают неиспользуемые отверстия в лице. Хорошо ещё, хоть волосы остригла — её нынешний ирокез высохнет куда быстрее, чем прежняя копна, которую она после подобного приключения, пожалуй, и вовсе бы не расчесала. — Как будто всё против нас, — грустно сообщила Таня, выжимая косы. — Не на тех напали, — придав голосу уверенности, парировала Хель, хотя больше всего ей хотелось согласиться со спутницей. — Нас так просто не остановить. Она на всякий случай потрогала левую сторону подбородка, но вторая серёжка держалась крепко. Надо было сосчитать потери и принять экстренные меры по предупреждению дальнейших чрезвычайных ситуаций, и первым пунктом в этом плане значилось: высушить ноги. Запасной обуви не было — отправляясь в Питер, она меньше всего рассчитывала на длительное путешествие в Сибирь вдвоём с другой девушкой, — зато были шерстяные носки. Шерсть — замечательный материал. Даже промокнув, он сохраняет теплосберегающие функции, но промочить его не так уж и просто. Вот и теперь, несмотря на то, что из «мартинсов» вылилось по литру воды, надетые носки сыграли роль барьера, и ноги высохли и согрелись. Оставались прилипшие к голеням мокрые джинсы, но это было не критично — высохнут за несколько часов, на солнце ли, в тепле ли машины. От лёгкой куртки и футболки уже валил пар, и жизнь выглядела не такой уж дерьмовой штукой. — Прорвёмся, — твёрдо заявила Хель, стараясь не дать попутчице и себе пасть духом, и, сделав несколько шагов к дороге, подняла руку, другой отыскивая в кармане подмокшую пачку сигарет. Стоять пришлось долго, волосы и джинсы успели высохнуть почти до конца, и Хель начало уже казаться, что вся их затея — совершенно провальная, что не зря столько несчастий навалилось в самом начале пути, что они до заката так и не отъедут от этого пригорода Питера… Поэтому, когда очередная проносящаяся мимо фура плавно замедлила ход и замигала правым поворотником, она поначалу не поверила своим глазам. Но многотонная махина уверенно съезжала на обочину, и Хель, рывком сорвавшись с места, большими прыжками понеслась к ней, наслаждаясь любимым с детства ощущением быстрого бега. Руки так тряслись от волнения — всё-таки она впервые стопила в качестве ведущей, да и в целом душевное состояние оставляло желать лучшего, — что она не сразу справилась с тяжёлой дверью, а когда всё же открыла её и заглянула в кабину, голос прозвучал хрипло, натужно: — Добрый день! В сторону Иссада не подбросите? — Я еду на Петрозаводск! — певуче и весело сообщил пожилой водитель. Хель быстро вызвала в памяти карту: Петрозаводск — это по прямой, а им нужно свернуть направо, на трассу А-114, после речки Волхов… — Ну вот до поворота на Иссад? — дрожащим от напряжения голосом выкрикнула она, стараясь заглушить шум огромного мотора. — За речкой? — Не знаю я никакого сада, — по-прежнему нараспев выговорил шофёр, непонятно улыбаясь. — Я еду на Петрозаводск! — Это недалеко тут, по прямой! — не сдавалась Хель, болтаясь одной ногой на подножке у гигантской кабины и отчаянно напрягая голосовые связки. — Километров семьдесят до поворота на другую трассу! Мы знаем, где нам выйти! Подбросите? Не переставая снисходительно улыбаться, дядька развёл руками: — Ну, раз знаете… — Сейчас! — возликовала Хель: контакт с иной формой разума налажен! — Я сбегаю за вещами! За вещами сбегаю, подождёте? Водитель кивнул, и она спрыгнула с подножки, захлопнула дверь и побежала к мнущейся возле двух рюкзаков Тане, размахивая руками, как ветряная мельница. Та — вот ведь сильная деваха! — подхватила обе торбы, подалась вперёд… И тут за спиной послышалось какое-то движение, Хель обернулась на бегу и… увидела медленно отъезжающий грузовик. Затормозив, она с открытым ртом наблюдала, как фура переваливается с обочины на асфальт по очереди всеми парами колёс, набирает скорость и исчезает в плотном потоке. Провал был окончательным и бесповоротным. Если потерянный пирсинг и ливень ещё можно было списать на досадные случайности, то этот поступок водителя доказывал, что всё происходящее — гнилая закономерность. Кто-то — мироздание, судьба или бог — был явно и недвусмысленно против их путешествия. Хель медленно подняла глаза на Таню, так и стоявшую с двумя рюкзаками наперевес. Её симпатичные косы превратились в ободранные крысиные хвостики, просторную футболку словно корова жевала, а на лице застыло такое горькое отчаянье… Она стиснула зубы и рявкнула: — Не раскисать! На дороге ещё не то может случиться! Перекурим и продолжим! — Он согласился? — робко спросила Таня, аккуратно опуская на мокрую землю рюкзак. — Шоглашился, — хмуро кивнула Хель, поджигая сигарету, — но как-то нетвёрдо. Он окрестностей вообще не знает, по ходу. Хрен с ним. Может, покуришь? Таня только мотнула головой и присела, сгорбившись, на свой рюкзак. «Дотянуть до рассвета, чтоб подняться и встать, — билось у Хель в голове в такт с колотящимся сердцем, — закурить сигарету и сначала начать…» Метким щелчком отправив окурок на обочину и глубоко вдохнув-выдохнув несколько раз, она встала и снова подняла руку. Может, одна она бы и разнылась, и плюнула на всё, и сбежала к верным общажным девчонкам, или в Москву, или в петлю, но с ней была Таня. Тихая, домашняя Таня, которую жизнь повозила мордой об асфальт не меньше, чем саму Хель, в которой она нашла поддержку и понимание, которой сама предложила поехать. Таня, которая верит ей и надеется на неё. Таня, чем-то похожая на маленькую Пелагейку. И, значит, она встанет против хоть мироздания, хоть судьбы, хоть бога, чтобы исполнить её мечту и доехать с ней до Алтая. На что бы ни пришлось ради этого пойти… Очередная проносящаяся мимо фура плавно замедлила ход и замигала правым поворотником, и на миг показалась — та же самая, временная петля, день сурка, начало бесконечного цикла мытарств… Хель тряхнула головой — тяжёлые волосы снова не хлестнули её по плечам, как тысячи раз до того, — и побежала. Любую петлю можно разорвать, были бы зубы да когти. Всё-таки дня сурка на этом отрезке жизни ей, кажется, удалось избежать — водитель был другим, зрелым, но ещё не старым дядькой, и улыбался он именно Хель, а не каким-то мыслям у себя в голове. Ехал он до Сясьстроя, что несколько дальше нужного поворота, и подвезти согласился охотно. И снова Хель побежала назад, показывая Тане жестами, чтобы хватала вещи и шла к машине, и снова та обвесилась рюкзаками и попёрла вперёд, только на этот раз фура их дождалась. С помощью водителя они закинули свои пожитки на полку за креслами, Хель, разувшись, влезла туда же и скрестила ноги, Таня уселась на пассажирском сиденье, стараясь занимать как можно меньше места, и машина медленно, с ощутимым трудом тронулась. Путешествие началось, несмотря ни на что. — Спасибо вам! — с чувством выдохнула Хель, когда грузовик набрал скорость, и Таня эхом повторила за ней. — Представляете, мы сначала под ливень попали, вымокли все, а потом один водитель остановился вроде, согласился нас взять, а за вещами побежали — уехал. Мы уж думали — всё, не сдвинуться нам сегодня с этого места проклятого. А тут вы. — А я смотрю, две девчонки стоят, молоденькие совсем, — охотно засмеялся шофёр, — я автостопщиков нечасто подбираю, но мимо вас проехать не смог. Не страшно так путешествовать? — Волков бояться — в лес не ходить, — ухмыльнулась Хель, машинально нашаривая в просторном кармане джинсов наточенный складной нож и вспоминая, как целый день в общаге тренировалась одним движением выхватывать и раскладывать его. — Куда путь-то держите? — На Алтай, — вздохнула Хель, высовывая руку из кармана и запуская пальцы в торчащий ёжик на башке. Короткие волосы щекотали и покалывали кожу. — Эва как! — удивился шофёр, открывая окно и закуривая. — Что ж это вы в такую даль-то вдвоём? Хель спросила разрешения тоже покурить, получила в руки пепельницу и по-кошачьи потянулась, поджигая сигарету. Мало где может быть уютно так же, как в кабине фуры. Это целый небольшой дом, где каждый сантиметр пространства важен и функционален. В особенности хорошо сидеть там, где она сейчас — на спальной полке, будто на диване. Попадётся добрый водитель — там и прилечь можно, и покемарить под убаюкивающий шум мотора и привычный бубнёж рации, да и вид через лобовое стекло королевский — хоть сидя, хоть лёжа. Здесь она была в своей стихии. — А мы как-то спонтанно это решили, — честно сообщила она, выдохнув струйку лёгкого дыма, тут же подхваченную врывающимся в окно ветром. — Я вообще в Питер приехала с большой компанией, мы собирались потом на море рвануть. А мне там мой парень изменил с девушкой, у которой мы жили. У Тани тоже с парнем ерунда приключилась. Ну мы и решили — а чего бы нам на Алтай не смотаться? Вот и… — Ну вы отчаянные, — покачал головой дядька и, каким-то образом вычленив из несущегося из рации потока шума и помех вопрос, крикнул в чёрную коробочку: — У поворота на Подолье мусора, бля, стоят, ёбаный в рот, а дальше нормально, нахуй! Эх, хорошо в двадцать лет! — без перехода продолжил он. — Ни семьи, ни работы особой. Вот так захотели — и на Алтай поехали. А я… Он горько махнул рукой и закурил вторую сигарету. — А вы?.. — Хель спустила ноги с полки и наклонилась, опершись на колени. — А я тебя прекрасно понимаю, — помолчав, произнёс он тихо и грустно. — От меня жена ушла месяц назад. Трое детей, младшему год. Забрала их, от алиментов отказалась. Хель молчала, молчала и Таня, вообще не сказавшая ни слова с тех пор, как они сели в машину — порой Хель вовсе забывала о её присутствии. — Я под Финкой на карантин попал, встал на неделю вместе с машиной, и ни туда мне, ни сюда, — продолжал он невесело. — От дома нашего до меня ехать — час. Она за неделю один раз приехала. Ни обеда домашнего не привезла, ничего. Зато пиво пить с какими-то друзьями время у неё нашлось. Она меня на десять лет моложе, и десять лет в браке были… Я всё для неё, рейсы дополнительные брал, машину ей подарил, кредит взял, шубы, кольца, детям всё, мотался постоянно… Вернулся — а у неё уже вещи собраны. К «другу» ушла… — Даже не представляю, как вам больно, — искренне выговорила Хель. — Я-то с парнем всего-ничего встречалась, и то чуть не сдохла. А вы ещё и по детям, наверное, скучаете… В общем, разговор с водителем стихийно превратился в сеанс взаимной психотерапии, и под конец они с Хель едва не плакали друг у друга на плече. Вообще-то она не очень хотела распространяться о том, что сподвигло её тронуться в путь, полагая, что ни жалобы и стенания, ни агрессия в адрес предателя не являются подходящими темами для автостопных разговоров, но вот поди ж ты — первый же водитель охотно поддержал тему… — Вам скоро надо сворачивать, а я прямо еду, — произнёс дядька наконец, и Хель подобралась, готовая стягивать вещи и обуваться, но продолжение оказалось неожиданным: — Давайте сейчас встанем здесь, в сторонке, я по рации покричу, может, найду вам попутку. — Да что вы, — не на шутку смутилась Хель, — ладно бы в дороге, а тут время терять будете?.. — Знаешь, сколько у меня теперь этого времени? — горько усмехнулся шофёр и, не слушая больше возражений, и впрямь съехал на обочину и принялся долдонить в рацию: — В сторону Тихвина кто едет, в сторону Тихвина? Двух девушек подвезти надо. Есть кто на Тихвин? Двух автостопщиц надо взять… Чем дольше он взывал, тем неудобнее чувствовала себя Хель (а Таня, похоже, вообще с момента погрузки в автобус себя удобно не чувствовала). Задерживать водителя автостопная этика не позволяла, и привилегий за свой пол и возраст она не хотела. Поэтому, когда сквозь шум и треск наконец донёсся весёлый мужской голос, обещающий довезти двух девушек до Тихвина и даже дальше, она вздохнула с облегчением и рассыпалась в сердечных благодарностях. Водитель горячо пожелал им удачи, помог спустить на землю рюкзаки и, махнув на прощанье рукой, уехал. Жизнь налаживалась. Их следующая карета уже стояла на обочине позади двух других фур, только в отличие от предыдущей чистой, аккуратной машины была заляпана грязью по самую крышу, пестрела вмятинами и трещинами, а кабина была оклеена голыми девушками в призывных позах. Такая же картина наблюдалась и внутри — там перед лобовым стеклом болтался целый веер висюлек с нагими моделями. Хель нервно сглотнула и машинально потянулась к правому карману, прежде чем принять у Тани рюкзак. Водитель выглядел под стать своей машине — толстый, небрежно одетый мужик с лицом весёлого тролля. — Ну чё, давайте перекусим? — ответил он на их дружные приветствия. — У меня сардельки есть, сыр, хлеб. Не как в ресторане, конечно, но чем богаты. Чайку заварим… Кружки-то есть у вас? Хель с Таней переглянулись. Пожрать — это, конечно, хорошо, учитывая, что завтрак у них был, кажется, в другой жизни, да и то от волнения в глотку ничего не лезло. Только не потребует ли шофёр платы за стол? И кружек у них как раз и не было. Котелок вот был, а кружек — нет. — Понятно, — усмехнулся дядька. — Путешественницы! Значится, едем до первого магазина, вы идёте за одноразовыми стаканчиками, а я кашеварить стану. Машина выехала на шоссе, трясясь, подпрыгивая и натужно кашляя. Кабина была завалена разным хламом, несвежее бельё валялось на полке смятым комом, а рация трещала и визжала так, что заломило виски. Последнее дело — осуждать шофёра, но Хель боялась, и мысли метались в голове резиновыми пулями. Когда они остановились метрах в двухстах от магазина через дорогу, к этому страху прибавились ещё и опасения за оставшиеся в машине рюкзаки — от этого сраного дня уже всего можно было ожидать! Но они вернулись с двумя толстыми пластиковыми стаканами, упаковкой печенья и пакетом круассанов к не сдвинувшейся с места машине, а толстяк за время их отсутствия успел выложить на плоскую поверхность между прицепом и кабиной большую булку, ломоть сыра и походный алюминиевый чайник, окутанный паром. Рядом в кастрюле, стоящей на газовой горелке, булькали и шкворчали обещанные сардельки. Хель стало спокойнее. В конце концов, где ещё чтить закон преломленного хлеба, как не на дороге? — Ешьте, ешьте, не стесняйтесь, — радушно повёл пухлой рукой над «столом» водитель. — Ехать нам долго, а на вас дунуть страшно: бледные, худющие. Как вас только матери в дорогу отпустили! — Давай напополам сардельку? — предложила Тане Хель, но натолкнулась на смущённый взгляд и вспомнила: она говорила, что пару месяцев назад решила отказаться от мяса, и непреклонно противостояла соблазнам. Хель вздохнула, взяла кусок булки, оказавшейся сладкой, и принялась жевать, щурясь на всё ещё высоко стоявшее солнце. С запада снова надвигались серые тучи, и ветер с хлопаньем развевал лёгкую ткань куртки, швырял на руки и лицо острые крошки пыли. После торопливого обеда заболел желудок, и Хель скрючилась на полке, подтянув колени к груди. Давно залеченный гастрит решил о себе напомнить, наверное. Сейчас бы выпить кисломолочки или что-нибудь тёплое к животу приложить… Хель вздохнула и закурила. Ни то, ни другое в ближайшем будущем ей не светит. — Мы вообще еле от Питера отъехали, — начала она традиционный дорожный трёп. — Сначала такой ливень пошёл, представляете… Она мела и мела языком, живописуя постигшие их несчастья, а по лобовому стеклу «дворники» размазывали мелкие капли снова начавшегося дождя. Водитель только хмыкал, и непонятно было, нравится ли ему беседа, но Хель старалась, благодаря за обед. Как раз в тот момент, когда она в красках пересказывала крах семейной жизни предыдущего шофёра, прямо над дорогой встали две огромных радуги, уходящие концами за лесополосу, тянущуюся по обочине, и Хель запнулась на полуслове, ощущая, как к горлу подкатывает противный колючий комок. Неужели добрый знак после стольких напастей? Только сейчас она почувствовала радостное возбуждение и предвкушение, всегда сопровождавшее начало любого пути. Доброй тебе дороги, Хель, пожелала она сама себе и замолкла в растерянности. О чём ещё говорить? Водитель будто подслушал. — Ну, что ещё расскажете? — весело протянул он. На Таню надежды не было, и Хель храбро бросилась в омут, на ходу вспоминая курьёзы из прошлых путешествий, а затем и байки из своей студенческой и школьной жизни. Так много разговаривать без перерыва ей, пожалуй, не приходилось ещё никогда, но игра стоила свеч: подъезжая к повороту на Устюжну, где им предстояло расстаться, шофёр, посмеиваясь, выкрикнул в рацию уже знакомый позывной, только Тихвин в качестве ориентира сменился на Вологду. В этот раз повезло больше — откликнулись почти сразу. Переговорив с «преемником» сквозь треск и шум, дядька, посмеиваясь, сообщил: — Ну, дальше поедете, как королевны. «Американец» к вашим услугам! Хель поперхнулась воздухом, не веря своему слуху. «Американец»?! Предмет вожделения каждого автостопщика, единица измерения твоей стопной крутости похлеще пройденного экватора! «Американец», светлый автостопный ангел, на котором и километр-то проехать — великая честь! «Американец», на которых она каталась всего дважды и совсем недолго! Всё это она кратко объяснила Тане (в основном в нецензурных выражениях), пока они вытаскивали из машины рюкзаки и бежали к уже дожидающемуся их чуду с огромной, длинной, сверкающей в розовых лучах заката кабиной. Внутри «американца» оказался долговязый крепкий дедок с недобрым лицом, и Хель несколько опешила — привыкла, что на таких машинах ездят молодые и продвинутые. Тем не менее, вряд ли от него стоило ждать половой агрессии, и она без долгих раздумий отправила Таню на полку в недра кабины, а сама уселась в пассажирское кресло — в противном случае она бы до водителя просто не докричалась. Внутренность кабины превышала размерами, да и степенью удобства тоже, многие российские квартиры — вот в чём была главная фишка «американцев». — Куда ехать собрались? — тронувшись, прокаркал дедок, закуривая невыносимо смердящую папиросу. — На Алтай, — заорала Хель, стараясь перекричать надрывный рёв мотора. Стены кабины ходили ходуном, кресло отчаянно трясло, и казалось — машина вот-вот развалится от натуги. — На Алта-а-ай? — медленно повторил шофёр и вдруг рухнул лбом на руль, разразившись оглушительным хриплым хохотом. — На Алтай, ой, не могу… На Алтай… Он сипел, булькал и повизгивал, утирая слёзы, а Хель, закрыв глаза и сжав зубы, повторяла про себя: «Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним». Но предательский червячок сомнений уже вгрызался в мозг, подтачивал уверенность: и правда, куда полезла, девчонка глупая, на такой кусок вздумала рот разинуть… Она помотала головой, выбрасывая трусливые мысли, и закурила, дожидаясь, пока водила оторжётся, чтобы начать трепаться. Трепаться ей, надо сказать, хотелось меньше всего на свете, но автостоп есть автостоп, и… И тут шофёр повернул незаметный рычажок на магнитоле, и в барабанные перепонки ударил оглушительный шансон. Хель от неожиданности уронила пепел на колени, чертыхнулась, стряхнула его и перевела взгляд на деда. Тот, уставившись в сгущавшуюся над дорогой темноту, самозабвенно подпевал излияниям Лепса и похлопывал широкими ладонями по рулю. Казалось, он напрочь забыл про двух подобранных автостопщиц и не собирался никак с ними контактировать. Хель погрузилась в тревожные раздумья. Те, кто учил её автостопу, придерживались однозначного мнения: с драйвером надо разговаривать. Не хочет отвечать — значит, вещать в режиме монолога, но ни в коем случае не молчать, как бы хмуро он ни выглядел, как бы зло ни смотрел, как бы громко радио не включал. Но сейчас она впервые усомнилась в этом правиле. Чего она добьётся, если начнёт сейчас, перекрикивая и шум мотора, и вой Лепса, что-то рассказывать? Может быть, стоит исходить из поведения каждого конкретного водителя, а не применять ко всем один закон? — Надо нам заправиться, — гаркнул дед спустя примерно час такой езды, сворачивая к бензоколонкам. — Вы как ехать-то собираетесь? — Тань, дай мне атлас! — крикнула Хель в глубь кабины и тут же получила требуемое — толстую глянцевую книжечку, где целый вечер накануне вычерчивала их маршрут, сверяясь с советами питерских друзей и подсказками компьютерного навигатора. — Вот… — Она уткнулась в бледно-зелёную страничку, исчерченную жёлтыми линиями дорог, — по «М-8» на юг от Вологды, а там поворот на Любим, и мимо Буя на Галич… — Дай сюда, — он выдернул книжку из её рук, как морковку из грядки. — У-у-у, вы так до осени ехать будете. Нет там дороги. Вам надо Вологду проехать и возле Чекшина свернуть на восток — живо до Шарьи домчитесь и выйдете на свой маршрут. — Да? — Хель, напрягая зрение в неверном свете дорожного фонаря, отыскала на карте то самое Чекшино, но попытка проследить предложенный маршрут провалилась: палец дрожал, и жёлтые кривые дорог издевательски путались, завязывались узлами, сливались друг с другом. — Конечно, слушай, что говорю! — обозлился дед. — Пять лет тут езжу, каждый камень знаю! У Чекшина вам выйти надо, говорю! Я вас как раз там и высажу, мне-то в Архангельск надо! Ну хрен с тобой, устало подумала Хель. Поверю, если что — как-нибудь вернёмся. — Хорошо! — сказала она вслух. — Высаживайте у своего Чекшина! Авось, и правда лучше выйдет. — Ну вот и ладушки, — тут же успокоился водитель, выруливая с заправки, и вновь выкрутил на максимум громкость магнитолы. На этот раз там пела о несчастной любви какая-то дама, и Хель, вздохнув, машинально провела рукой по своему ирокезу. Волосы ехали с ней, спрятанные в самый глубокий карман рюкзака, только не плести ей больше кос, не сооружать сложных причёсок, не встряхивать тяжёлой копной… Захотелось заплакать, и она сердито закурила. Нечего ныть. Надо думать, где устраиваться на ночлег. Найдутся ли на этом повороте, будь он неладен, какие-нибудь кусты, куда можно залечь с палаткой? А ведь эту самую палатку ещё надо разложить — её одолжили питерские девчонки, и они с Таней ещё ни разу ею не пользовались… — Ну что, будем спать? — мирно спросил дед, съезжая на обочину, и Хель обомлела. Спать? В «американце»?.. — Завтра с утра пораньше я вас у Чекшина высажу, — продолжал шофёр, — а сейчас давайте укладываться. Вам на верхней полке постелю… — Спасибо, — пролепетала Хель, не веря своему счастью. Вписаться на ночь в «американце» — это во сто, нет, в тысячу раз круче, чем просто застопить его! Да все чёрной завистью изойдут! И в первый же день, и после стольких бед! Есть же справедливость на земле! — Вы муху тут не видели? — вдруг спросил дед с тревогой, и Хель решила, что ослышалась. — Кого? — Муху. Она у меня тут живёт. Шестой рейс с ней езжу, — серьёзно объяснил водила, — а тут что-то не вижу… Таня с Хель немедленно бросились искать насекомое, и вскоре басовитое жужжание под крышей показало, что дедов питомец никуда не делся. — Вот она, моя хорошая! — его суровое лицо посветлело, и даже глубокие морщины как-то разгладились. — Товарищ мой в дороге… Они с Таней молча переглянулись и полезли на верхнюю полку, где шофёр расстелил матрасик, положил две подушки и бросил сверху тонкий плед. Полка была так широка, что они вовсе не касались друг друга, подушка оказалась мягкой, а плед — тёплым, и Хель заснула, не успев повернуться на бок, и сквозь сон слышала, как дед шепчет что-то своей мухе…