Клеверовый запах

Волна тяжело качнулась, откидывая Пелагейку от берега, плеснула солёным в рот и нос. Она выплюнула воду, пару секунд подождала новой волны и, сделав резкий гребок, оседлала её пик. Оказавшись у берега, она схватилась за водоросли, густо покрывающие крутую подводную скалу, следующая волна подтолкнула снизу, и Пелагейка ловко вскарабкалась на изъеденную бороздами и рытвинами горячую каменную поверхность, спугнув сидевшего в прибое маленького краба. Наклонившись, она отжала волосы, подошла к ровному участку скалы, где провела весь день, и принялась медленно собирать вещи. Она охотно осталась бы у моря подольше, но уже вечер, начинает холодать, солнце увеличивается в размерах и неуклонно ползёт к горизонту. Полотенце, книга, почти допитая бутылка воды и пёстрая панама перекочевали в рюкзак, и Пелагейка, застегнув сандалии, зашагала к тропе, ведущей наверх, на средний ярус побережья, где располагались палаточные лагеря. Перед подъёмом она обернулась и окинула пляж прощальным взглядом. Темнеющее море облизывало крутые берега, немногочисленные компании слушали музыку, играли в карты или прыгали со скал. Ничего, завтра будет новый день, и послезавтра, бесконечная череда прекрасных солнечных дней… Уже почти наверху, за поворотом тропы, в лицо ударил пронзительный ветер, прогретое за день тело в мокром купальнике тут же покрылось мурашками. Пелагейка поёжилась и прибавила шагу, одним махом одолела последний крутой подъём, обогнула сплетённую из тростника изгородь и, едва дыша, ввалилась на стоянку. У костра сидели Шуа и Ольха. Брат помешивал что-то в котелке, установленном на камнях над огнём, а Ольха возбуждённо рассказывала ему: — У всех, я тебе говорю, у всех! Ни одного человека без сексуальных проблем я тут не встречала. Вот посмотри на Ефимыча, по нему видно, что он бы тут каждый день по пять девственниц жарил, от него такой секс исходит, меня аж с ног сшибает… Пелагейку передёрнуло. Ефимыч, седой, морщинистый, полноватый и с больными суставами, мысли о сексе у неё вызывал в самую последнюю очередь. Она огляделась, но Зою, пронырливую дочку Ольхи, на стоянке не увидела — значит, играет где-то с другими местными детьми. — Привет, — перебила монолог она, кидая рюкзак на деревянный поддон возле стола, и шагнула к костру. Шуа вздрогнул, вскидывая голову, и ложка из его руки с сочным бульком упала в котелок. Он прошипел что-то нецензурное и потянулся к ящику комода с чистой посудой. Пелагейка до сих пор удивлялась тому, что у них на диком побережье имелся не только стол из куска ДСП и диван из поддонов, но и, мать его, комод для посуды, пусть и слегка покосившийся и гниловатый. — Здравствуй, Пела́гия! — широко улыбнулась Ольха. — Что-то случилось? — спросила Пелагейка у Шуа, глядя, как он пытается одной ложкой выудить другую из здоровенного котелка, судя по виду и запаху, с гороховым супом. В желудке заурчало: с утра она питалась только солнечной энергией, а теперь вдруг поняла, насколько голодна. — Хранителей арестовали, — бесцветно сказал Шуа и, в очередной раз упустив уже подцепленную и почти вынутую ложку, прекратил попытки и оставил её плавать в супе. В первую секунду Пелагейка ощутила только облегчение — значит, не придётся вечером идти чёрт знает куда на день рождения неведомого Грузина и знакомиться с его уважаемыми корешами. Но ведь братья были с ними хорошо знакомы и радостно предвкушали праздник… — Как так? — выпалила она первое, что приходит в голову в подобных ситуациях, и плюхнулась на поддон возле брата. Ветер из-за окружающих стоянку деревьев сюда не проникал, зато распространялось тепло костра, и она напрочь забыла про мокрый купальник. — За наркоту… — Прямо наверху, на остановке, возле магазина… — Мордами в землю положили и повязали… — Почти всех… Ольха и Шуа заговорили наперебой, Пелагейке с трудом удалось вычленить полезную информацию в потоках их слов. — И что теперь будет? — Не знаю, — по-прежнему ровно ответил брат. — Они хранили мыс. Расчищали тропы, вырубали ступеньки, канаты крепили, трубки в родники вставляли, мебель сверху спускали… — И за порядком следили, — грустно сказала Ольха. — Грузин всегда пьяных по палаткам отправлял, чтобы не убились. Беспредельничать никому не давали, девчонок обижать. — А ещё они продавали наркотики и были монополистами, — добавил Шуа. — А теперь многие захотят это делать, начнётся грызня. Пелагейка закурила, стараясь никотином отогнать голод. Странно и обидно: выходит, много лет здесь процветало самоуправляющееся общество, обеспечивало всем комфорт и безопасность, но стоило ей приехать — и всё рушится, и неизвестно, что будет дальше. Она надеялась, что все несчастья закончились на этапе сноса построек на половине мыса, проведённого городскими властями в июне, о чём они узнали только по приезде. В память врезалось, как Матвей и Шуа потерянно бродят по утоптанной площадке и указывают то на один её угол, то на другой, то на большой каменный постамент, то на толстое дерево, вспоминая, что́ было на этом месте раньше: бар, диван, сцена, гамак, — сыплют незнакомыми именами, то спорят, то смеются, словно исчезнувшее может вернуться, если в точности вспомнить, каким оно было, словно, пока они говорят об этом, оно ещё немножко здесь. Но ей уже никогда своими глазами не увидеть мэйн с его легендарными дискотеками, о котором они так много рассказывали. — А Матвей где? И Илана? — тихо спросила Пелагейка. — Матвей поехал в ментовку помогать Катрин, — сообщил Шуа и закурил. Его ноздри подрагивали. — А почему не ты? — брякнула она. — А почему я? — вскинул брови он. — Ну, твой талант убеждения… — Я, знаешь ли, не робот-убеждальщик, — сморщился Шуа. — Она точно так же продавала наркоту, а в момент ареста делала это наверху, у магазина, почти не скрываясь, как и остальные. Её загребли не по ошибке, ей не подкинули этот пакет, это закономерный результат её действий. С чего мне пытаться вытащить её из кутузки, просирать на это часы моей жизни, общаться с ментами? Я не на тебя злюсь, если что, не обижайся, — потрепал он Пелагейку по плечу, но она и так сообразила, что его резкий тон относится не к ней — видно, они с Матвеем успели поцапаться насчёт Катрин. Её беспокоило другое: — Но ты же сам принимаешь наркотики. — Принимаю, — с готовностью кивнул он. — Покупаю, угощаю друзей. Но никогда не продаю. Продавать наркоту — это билет в один конец, и взрослый человек не может этого не понимать. Булькающий суп притягивал взгляд, распространял душистый запах. Пелагейка сглотнула слюну, взяла рюкзак и побрела к палатке — всё-таки стоило переодеться в сухое. Палатка Шуа стояла под сенью деревьев у самого обрыва. Внизу шумело море, тёмно-синее, всё в белых барашках, волнение усилилось — как бы завтра не было шторма. Повесив полотенце на натянутую меж двух деревьев верёвку, Пелагейка расстегнула москитную сетку и нырнула в палатку, откинула серый спальник Шуа, села мокрой попой на пенку. Белые пятна под купальником резко выделялись на золотисто-коричневой коже. Все остальные загорали нагишом, но ей как-то не хватало духу остаться на пляже без купальника. Она потянулась через свою постель к складу вещей у дальней стенки, вытащила из рюкзака трусы, взяла валяющиеся в углу шорты и футболку. Когда-то весёленькие разноцветные шорты за пару дней потускнели и явно стремились сменить цвет на грязно-серый — из-за песка, основного компонента здешних скал, тонким слоем покрывающего все без исключения поверхности, прилипающего к коже, попадающего в волосы, скрипящего на зубах в еде. Переодевшись и расчесав влажные волосы, Пелагейка выползла из палатки и закрыла москитную сетку. В первый день она забыла это сделать, и, ложась спать, они с Шуа за полчаса выкинули из палатки трёх гусениц, четырёх муравьёв, пять пауков, двух улиток, сколопендру и богомола. С тех пор про москитную сетку она помнила всегда. Мимо плетёного забора шли с пляжа люди — как свои, разбредающиеся по лагерям, так и цивилы, поднимающиеся затем наверх, к магазину. А из-за плетня и тропы доносились гулкие удары в барабан — на закатнике готовились провожать солнце. Пелагейка развешивала на верёвке купальник, когда на стоянку вбежала Зоя, неся что-то в подоле салатового платья. — Доброе утро! О, мама! — обрадовалась она, заметив Ольху. — А я думала, ты на море. Хочешь печеньку? — девочка вынула из подола кусочек «Юбилейного» и протянула матери, а затем угостила и Шуа, и Пелагейку. Та от души поблагодарила — печенье отвлечёт голодный желудок на полчасика, а там уже, глядишь, и суп подоспеет. Возле стола стояли две пятилитровые баклажки с водой, остальные валялись пустыми под умывальником. Пелагейка взяла ту, что была с крышкой, уже поднесла было ко рту, но вовремя вспомнила и вгляделась в прозрачную воду за пластиковыми стенками. Так и есть — в баклажке кругами плавали несколько… животных — маленьких, меньше ногтя, изогнутых полумесяцем серых хреновинок. Местные индейцы называли их креветками, братья оживлённо спорили, к какому виду ракообразных они относятся, произносили латинские названия, больше похожие на заклинания из «Гарри Поттера», причём, насколько Пелагейка поняла, эта дискуссия у них носила хронический многолетний характер, но её меньше всего интересовала видовая принадлежность этих тварей, в изобилии водившихся в роднике — ей просто хотелось пить воду без белковых добавок. Она налила воды в кружку, убедилась, что, кроме песчаного осадка, посторонних примесей там нет, залпом выглотала, закурила и поспешила на закатник. Просторная площадка над пляжем уже была заполнена народом, люди стояли, сидели на земле, пенках или камнях. Поодаль, ближе к деревьям и палаткам, горел небольшой костерок, обложенный камнями, присмотревшись, Пелагейка обнаружила в нём изогнутый бараний рог. Она плюхнулась на землю у костра рядом с чьей-то небольшой кремовой собачкой и принялась оглядывать окружающих. По именам она не знала ещё почти никого, но знакомые лица встречались, улыбались, кивали ей — тощий парень с безумными глазами и длиннющими дредами, загорелая до черноты девушка с ветками в волосах, растрёпанный блондинистый барабанщик, ритмично ударяющий по большому джембе, бородатый чувак в кепке и с вытатуированным на шее узором, раскрашенная углём на индейский манер девчонка с рыжим облаком кудряшек. Душу захлестнула тёплая волна радости. Она среди своих, хиппарей, неформалов, бродяг, будто в огромной семье. Этих ребят не испугали ни прошедшие в июне ливни, ни снос мэйна и других построек ментами и администрацией, хотя, по словам братьев, в предыдущие годы приезжало как минимум вдвое больше народу; авось и арест хранителей они как-нибудь переживут. Люди сбивались в кучки, обсуждали подробности сегодняшних событий, гадали о будущем, делились воспоминаниями о хранителях. Для Пелагейки эта тема была неактуальной, поэтому она сосредоточилась на закате. Из-за моря наплывали облака, похожие на серые пятна краски на нежно-розовом фоне, а выше и ближе небо укрывал белый пористый пушок, кое-где до того тонкий, что сквозь него просвечивало голубым, а в других местах он отражал амарантовый закат. Сочетание красок напоминало изысканный десерт для глаз. В барабанный рокот вплёлся шаманский напев варгана, он завораживал, гипнотизировал, вытеснял собою мысли из головы. Море медленно катило к берегу тяжёлые волны, они разбивались о скалистые островки, обнимали их белыми потоками. Пелагейка смотрела не моргая, стараясь охватить взглядом и море, и небо, и костёр, и людей, впитывая этот закат глазами, ушами и, кажется, даже кожей… — Нахуя-а-а?! — раздался из-за деревьев полный страдания вопль, и тут же на площадку вслед за криком выкатился его источник — невысокий всклокоченный мужичок, перемазанный кровью и глиной, в одних чёрно-серых от грязи рваных джинсах. Все взгляды обратились к нему. — Нахуя вы тут все? — невнятно орал он, размахивая руками. — Когда Грузина с Атаманом… Пошли нахуй отсюда все! Пелагейке пришлось вскочить и отшатнуться, когда он пронёсся мимо, едва не задев её. Его движения были резкими, изломанными, неестественными, напоминали фильмы о зомби или экзорцизме. Собака звонко залаяла и бросилась следом, не делая, впрочем, попыток укусить. Псих метнулся к барабанщику и попытался вырвать джембе из его рук: — Я те ща в жопу его засуну, сука! — Руки убрал! — рявкнул музыкант и отступил, защищая инструмент, варганист тоже перестал играть. К ним шагнули несколько парней, пытающихся успокоить буйнопомешанного, протянули к нему руки, он отскочил, запнулся о камень и рухнул на землю, завалился набок. — Отъебитесь от меня нахуй, пожалуйста! — хрипло завизжал он, мотая ногами, словно перевёрнутый жук. Пелагейка сделала шаг по направлению к стоянке, и тут мужик заметил пса, по-прежнему с лаем вьющегося вокруг, в один момент телепортировался на четвереньки и залаял на неё в ответ. — Отстань от собаки! — приказал высокий плотный парень, стоявший рядом с тонкой шатенкой, но псих, и не подумавший его послушаться, скакнул к собаке, и та, поджав хвост, побежала мимо костра к хозяину, спряталась за него. Сумасшедший, не меняя позы, с гавканьем последовал за ней, сунулся парню в ноги, лязгая челюстями, тот наклонился и попытался оттолкнуть его. Псих вцепился зубами ему в руку, парень завопил и пнул «зомби», пёс, отчаянно лая, кинулся на него, четверо или пятеро мужчин с руганью бросились их разнимать… Пелагейку, медленно пятившуюся к стоянке, вдруг схватили за руку. — Цела? — тревожно спросил Шуа, переводя взгляд с неё на визжащую, лающую и матерящуюся кучу-малу на закатнике. — Цела, — оторопело кивнула она, шагая вслед за ним. — Что это? — Это Миха Клык расстроился из-за ареста друзей и чем-то объебался в сопли, да ещё и нажрался сверху, по ходу, вот его и кроет, никогда его таким не видел, — покачал головой Шуа, входя вслед за ней на стоянку. — А он на нас с ножом кидался! — сообщила Зоя, раскачивающаяся на гамаке, как на качелях. — Угу, — кивнул Шуа в ответ на шокированный взгляд Пелагейки. — Он сначала к нам притёк, нож со стола схватил и ну размахивать. — А потом себе чуть кишки не выпустил, — произнесла Ольха, расслабленно курившая на диване. — Шуа молодец, нож у него отобрал, он только немного живот себе поцарапал. Пелагейка не успела переварить эту информацию и ответить: сверху раздался пронзительный женский крик, затем глухой тяжёлый удар и второй крик, уже снизу, от скалы. — Ба-ля-а-адь, — простонал Шуа и бегом рванул со стоянки. Вскочила и Ольха; от её былой безмятежности не осталось и следа, она подобралась и, не выпуская из пальцев сигареты, побежала за братом. Поколебавшись мгновение, Пелагейка припустила вслед за ними по тропинке, ведущей к подъёму. У подножия отвесной скалы, под огромным деревом, неподвижно лежала девушка в жёлтой майке. Её светлые волосы были перепачканы в крови, рука неестественно подвёрнута под тело, на джинсовых шортах расплывалось мокрое пятно. В её изголовье сидел на корточках Шуа, рядом склонилась Ольха, к месту происшествия спешили люди с закатника, сверху по тропе огромными прыжками, поскальзываясь и теряя равновесие, неслись две девушки и за ними — Матвей. Пелагейка привалилась к ближайшему дереву, ноги вмиг превратились в разваренные макаронины. Упала, о господи, она упала. Пелагейка хорошо помнила, как у неё тряслись поджилки, когда она спускалась по этой тропе, проложенной прямо над пропастью, как хваталась за все камни, ветки и пучки травы, попадающиеся на пути, как замирало сердце, когда ноги скользили на осыпающихся камнях; помнила и свой прыжок с крыши навстречу ощеренным обломкам кирпичей, но её-то подхватили тросы… — Идите нахуй, пожалуйста, я вас, блядь, умоляю! — завыл с закатника Миха. — Принеси Матвеевскую аптечку! — крикнул Шуа, подняв голову и встретившись глазами с Пелагейкой. — А где она? — растерянно спросила та. — Я сам принесу! — Матвей промчался мимо Пелагейки к стоянке. — Я вызвала «скорую», — всхлипнула одна из спустившихся и обняла себя руками, — Даша, Даша, как же это?.. Упавшая девушка застонала и пошевелилась. — Лежи-лежи спокойно, моя хорошая, — тут же произнесла Ольха, гладя её по волосам, и Шуа, который осматривал её ноги, склонился над ней и тоже заговорил что-то ласковое и успокаивающее. От толпы, которая в мгновение ока возникла под деревом, отделился кряжистый мужчина средних лет, свернул валиком снятую с себя толстовку, положил возле головы пострадавшей. Бегом вернулся Матвей со своей большой аптечкой в одной руке и спальником и какими-то тёплыми вещами в другой… — Я здесь нужна? — спросила Пелагейка, почти уверенная, что лучшей помощью братьям с её стороны будет не болтаться под ногами. — Нет, — мотнул головой Шуа, и они с Матвеем молча и слаженно принялись обрабатывать и бинтовать раны на голове девушки. Пелагейка отступила и на дрожащих ногах побрела к стоянке. Там обнаружились Ефимыч, дядя Толя, барабанщик и девушка с ветками в волосах с закатника — их имён Пелагейка не помнила. Барабанщик играл в «ладушки» с Зоей, ускоряя темп и азартно вскрикивая, Ефимыч с девушкой, покуривая, обсуждали сегодняшние происшествия, перечень которых удлинялся на глазах, а дядя Толя, встряхивая короткими дредами, ритмично лупил по джембе. — Доброе утро, Пелюшка, — зычно поздоровался Ефимыч. — Чего, как там она? — Доброе, — вздохнула Пелагейка, доставая из палатки фонарь — пока он ещё не нужен, но минут через двадцать без него будет не обойтись. — Живая, в сознании, братья чинят, «скорую» вызвали. Ефимыч хотел ещё что-то сказать, но она уже улизнула — а то с ним и полчаса можно проболтать, это интересно, конечно, он олдовый хиппарь, кладезь историй, но нужно дойти до туалета. По традиции врезавшись лбом в ветку над тропой, Пелагейка выругалась сквозь зубы — когда ж она уже приучится опускать в этом месте голову? Шагая по тропе, она вспоминала, как плутала на этом пути в первые дни. До туалета-то добиралась без проблем, а вот обратно, тем более в темноте… Бродила и бродила по хитросплетениям тропинок, не представляя, куда идёт, только держала в голове, что море должно быть по левую руку, а теперь ноги сами несут в нужном направлении, и общая схема уложилась в голове — все дороги ведут к бывшему мэйну на юге и к закатнику на севере, даже если разделяются между ними на множество параллельных троп, огибающих стоянки с разных сторон. Половина стоянок пустовала, а из жилых лагерей ни один не дотягивал до их с братьями обители — просторной, ровной, с мебелью и забором, да ещё и расположенной в двух шагах от закатника и на перекрёстке двух основных троп, Пелагейка не уставала радоваться таким царским хоромам. С камня-постамента на территории бывшего мэйна улыбалась нарисованная люминесцентной краской рожица. Пелагейка привычно махнула ей рукой, включила фонарик и шагнула под сень оплетённых лианами деревьев. — Ой! — Луч света выхватил из полутьмы чью-то голую задницу, и Пелагейка поспешно прикрыла его ладонью. — Пелагей, ты, что ли? — раздался из зарослей хрипловатый голос Иланы. — А это ты? — обрадовалась она. — А чего в кустах, а не в туалете? — Туда идти лень, да и аромат там неаппетитный, — пожала плечами Илана, выбираясь на тропу. — Где ты была? Там такое случилось… Подождёшь меня, и пойдём домой? — говорила Пелагейка, продвигаясь вниз по извивающейся тропе и стараясь не наступить на мятые бумажки и кучи говна, оставленные, видимо, теми, кому тоже было лень дойти до деревянных кабинок. — Ты про арест? — выкрикнула Илана ей вслед. — Пойдём лучше к девчонкам, они клёвые, я вас познакомлю. Вернувшись к Илане, Пелагейка принялась рассказывать о Михе и упавшей Даше, пока подруга вела её по неровной каменистой тропе вдоль обрыва дальше на юг. Так далеко Пелагейка еще ни разу не забиралась. — Ни фига себе! — присвистнула Илана, когда новости иссякли. — А мы тут на чиле весь вечер, пропустили всё интересное. Особой печали, впрочем, в её голосе не звучало. Илана скользнула в узкую расселину среди огромных, с дом, скалистых глыб, Пелагейка последовала за ней, и к ним тут же с лаем бросилась упитанная такса. — Марфа, не ори, свои! — произнесла Илана, шагая меж палаток к развешенной на дереве в форме округлой буквы W гирлянде. Гирлянда мигала разными цветами, бросая причудливые отблески на ветви, листья, камни, один из которых, судя по расставленной на нём посуде и пакетикам со специями, служил столом. Нырнув вслед за подругой под дерево, Пелагейка обнаружила нечто вроде будуара: укромная площадка под растянутым на ветвях тентом была застелена пенками и поверх — спальниками и пледами, на окружающих её со всех сторон камнях мерцали свечи в банках, откуда-то негромко играла этническая музыка. В будуаре полулежали четыре девушки, одна из них была абсолютно голая и вся перемазанная чем-то белым; уловив кисловатый запах, Пелагейка догадалась, что это сметана. — Фу, Марфа, не лижи меня! — отпихнула сметанная девушка таксу. — Доброе утро! — сказала Пелагейка. — Добрейшее, — с интимным придыханием пропела другая девушка, загорелая фигуристая брюнетка, и все четверо звонко рассмеялись. — Это у нас мем такой, — объяснила третья, вся в татуировках и с длинными разноцветными дредами, некоторые из которых неярко светились в темноте. — Мы как-то шли на закатник, встретили девушку, поздоровались с ней, а она нам всем по очереди ответила: «Добрейшее»… Нет, у меня так похоже, как у Нины, не получается… Но это было очень смешно. — Познакомьтесь с Пелагейкой, моей подругой, — объявила Илана, разувшись и заползая в свободный угол. — Это Нина, — указала она на брюнетку, — это Соня. До сих пор молчавшая мускулистая дама с каре кивнула. — Я Арина, — помахала рукой сметанная девушка. — Джеки, — отрекомендовалась дредастая. Пелагейка приткнулась на свободное место между Ниной и Ариной, пытаясь запомнить остальные имена. — Ну как пописала? — светски поинтересовалась Нина. — Отлично, спасибо, Пелагейку вот встретила, — отчиталась Илана. — И вы писали вместе? Дружно, взявшись за руки? — шутя допытывалась она. — Точно, вспомнила: нам с тобой нужно поссать вместе так, чтобы ты ногами мне на колени встала, и за руки держаться! Это моя идея фикс! — хрипло воскликнула Соня, хлопнув по плечу Джеки, и все снова рассмеялись. Соня тут же закашлялась, согнулась пополам, издавая чудовищный булькающий рёв, потом перегнулась через каменную ограду и сплюнула. Пелагейка вжалась в шершавый ствол дерева. — Это не заразно, хронический бронхит, — просипела Соня, выпрямившись. — Я его не лечу, просто жду смерти. Копаю умиральную яму. — Хапа́ю, — ввернула Джеки. — Кстати! — потёрла руки Илана. — Да, точно, — завозилась Арина, доставая что-то из-за ограды. — Курить будешь, Пелагейка? Она хотела было ответить, что сигареты у неё есть, но, увидев обрезанную пятишку со стоящей в мутной воде бутылкой, сообразила, что речь идёт не о сигаретах. — Я в первые дни, когда там жила, — махнула рукой куда-то в сторону закатника Нина, пока Арина колдовала над водником, — срать в кусты ходила, там же туалета нет, только туалетное дерево, но под ним уже по колено говна… Красота: сидишь на рассвете, на дельфинов любуешься… Только люди постоянно мимо ходят. Ну а что делать, не убегать же со спущенными штанами, оставляя горячие следы? Я им улыбнулась, рукой помахала, они в ответ поздоровались… Культурненько, ёпты. — Бля, у меня что-то в жопе ползает! — подскочила Соня и сунула руку себе в шорты. — Обычная здешняя ситуация, — прокомментировала Илана и припала ртом к наполненной дымом бутылке. — И катышки на ней какие-то, кожа слезает, что ли… — продолжала Соня, разглядывая руку. — Видимо, пора помыть жопу. Да и голову тоже… — А у меня опять молочница, — вздохнула Джеки. — Заебалась уже, вечно какие-то проблемы последние пару лет, раньше никогда ничего не сбоило… Видимо, пизда поизносилась за годы эксплуатации. Пелагейка приложилась к воднику последней, хлебнула воды заодно с горьким дымом, закашлялась хором с Соней и Ариной. Музыка, цвета, запахи моря, сметаны и дерева тут же стали глубже, ярче, насыщеннее, время замедлилось, во рту пересохло, а будуар словно превратился в иноземный пейзаж — таким всё стало странным и непривычным. — Бухие, больные и алчные, — сквозь кашель объявила Арина, словно конферансье, и Пелагейка невольно поискала глазами названных товарищей. — Форэва! — подняла кулак Соня. — Это наш лагерь так называется, — объяснила Джеки. — Я как-то предложила хотя бы водник убирать с самого видного места, а то мы тут всё время так красноречиво кашляем, а потом ржём, а папа Лёня… он с нами живёт, просто сейчас работает… говорит: «И чё? Может, мы просто бухие и больные!» Нам понравилось, отличный девиз. — А алчными мы стали, когда на голую Арину на пляже какой-то типок запал, предложил ей ганджи принести, поплыл за ней туда вон, за гору, — махнула рукой в сторону севера Нина, — не достал, в город поехал, вечером еле нас нашёл, а мы за полчаса весь грамм скурили, он оглянуться не успел. Пелагейка расхохоталась. История названия лагеря показалась ей невероятно смешной, а его обитательницы будили в душе любовь и восхищение — такие классные, взрослые, яркие хиппушки! Как здорово, что Илана привела её сюда! — Пойду спать ложиться, — изящно потянулась Арина. — Аж температура поднялась от ожогов, по-моему. — Дать тебе порошок жаропонижающий? — встрепенулась Джеки. — И мы пойдём, пожалуй, — Илана внезапно оказалась у выхода из будуара и принялась застёгивать сандалии, хотя мгновение назад расслабленно полулежала в дальнем углу. — А что означает буква W? Woman? — спросила Пелагейка, уже стоя у расселины, казавшейся совершенно незнакомой, чтобы ещё хоть на минуту продлить пребывание в этом чудесном месте. — Это сиськи, — сообщила Нина. — Какой ещё быть эмблеме женского лагеря? Но твой вариант тоже ничего. — Повезло вашему папе Лёне, — хмыкнула Илана. — До скорого, заходите в гости! Выбравшись на тропу, Пелагейка растерянно завертела головой, осознавая, что не имеет ни малейшего представления, в какую сторону надо идти. Илана обогнула её и решительно зашагала направо. Пелагейка последовала за ней, стараясь удержать внимание на дороге, но поминутно отвлекаясь на ветки, камни, звёзды, предстающие перед ней в своей прекрасной и равнодушной сущности. Ночной мыс дышал огромными лёгкими, шумел волнами, говорил с вечностью, и не было ему никакого дела до двух ползущих букашек, как раньше его не интересовали ни греки, ни римляне, ни скифы, ни монголы, ни их суетливая возня, то и дело обагряющая прозрачные воды прибоя… Они шли домой целую вечность; казалось, вот-вот начнёт светать, а может быть, откроется новое измерение, в которое они случайно нашли дорогу, какие-нибудь Безлюдные Пространства из крапивинских книг, явит потаённые долины, ущелья, гроты. Только на последних ста метрах Пелагейка узнала тропу, по которой ходила каждый день, и вынырнула в реальность. — А кто такой папа Лёня? — спросила она Илану, вспомнив об этом таинственном персонаже. — Мужик, который с ними в лагере живёт, — не оборачиваясь, ответила та. — На самом деле он им не папа, конечно, просто он их в два раза старше, вот они его так и называют. По тропинке наверх, на скалу, медленно двигалась цепочка огней, лучи фонариков выхватывали носилки, бликовали на светоотражающих жилетах. Неужели это упавшую уносят? Сколько же времени прошло? По ощущениям — часа три, не меньше. На стоянке кипела жизнь. Блондинистый барабанщик извлекал ажурную порывистую мелодию из серебристого ханга, подыгрывая бородатому азиату, басовито мурлыкающему горловым пением что-то на английском. Широколицая девушка с пучком дредов расчёсывала большого золотистого ретривера, незнакомый мужик рубил дрова, дредастый чувак с безумным взглядом разговаривал с рыжей скво, перекрикивая музыку, полный парень в очках усердно стирал в тазике. Не хватало только, собственно, хозяев лагеря. — А где Шуа с Матвеем? — громко поинтересовалась Илана, будто прочитав Пелагейкины мысли. — Пошли помогать спасателям нести девушку, скоро придут, — откликнулся «енот-полоскун», моргая рассеянными глазами из-под толстых стёкол очков. Значит, действительно, упавшую только сейчас уносят. Пелагейка присела на корточки рядом с собакой и протянула руку: — Можно погладить? — Конечно, — улыбнулась в ответ хозяйка, не переставая махать щёткой-чесалкой. — Стёпа людей любит. Но ретривер эту характеристику не подтвердил, не обратив никакого внимания на Пелагейкину ласку — скосил на неё грустные карие глаза, и всё. — Он немного аутист у меня, — пожала плечами девушка, поймав её удивлённый взгляд. — Видимо, всё, села социальная батарейка, не в ресурсе он. — А дядя Толя рассказывал, как нашёл тебя в кустах у тропы, — говорила кудрявая индианка, — и ты просил помочь тебе встать, потому что запутался в ежевике. — Ежевика — это вообще тема! — экспрессивно жестикулировал дредастый парень. — Она, конечно, сука та ещё, хватает, царапает, но иногда это на пользу. Я ж тогда вниз головой с тропы полетел, а ежевика меня поймала, вцепилась шипами и не пустила никуда… Я потом ей дохлого краба принёс, закопал, пусть удобряется. — Увезли во вторую городскую, — раздался вдруг усталый голос Матвея. Пелагейка обернулась. Братья, растрёпанные, помятые, материализовались на стоянке. Шуа тут же схватил полупустую канистру с водой и принялся жадно пить. Музыканты перестали играть и уставились друг на друга влюблёнными взглядами. Обе девушки, дредастый чувак и стирающий парень восторженно зааплодировали. — Ну заебись же! — хлопнул барабанщика по спине азиат. — Так что, мы мутим с тобой альбом? — Мутим, только я по-английски не понимаю. — Да я вообще нихуя не понимаю в этой жизни, и чё? Шуа наклонился и вылил остатки воды себе на голову. — Ребят, сходите кто-нибудь за водой, — громко попросила Илана. Мужик, который рубил дрова — невысокий, поджарый, с резким худым лицом и злыми глазами, смахивающий на волка, — тут же схватил в каждую руку по три пустых баклажки и ретировался. — Ну как она? — сочувственно спросила рыжая девушка. — Жить будет, — сказал Шуа, снимая мокрую футболку. — Месяца три в гипсе проваляется, — добавил Матвей, закуривая. — Жрать хочу пиздец, есть что-нибудь? — Мы с Ольхой суп сварили гороховый, — сообщил Шуа. — Если его ещё не съели… — Нет, — нестройным хором заверили гости, — мы вас ждали. Пелагейка с удивлением поняла, что совершенно забыла о еде, хотя на закате умирала с голоду. Желудок тут же сжался в комочек и издал песнь погибающего кита. — Дождались, — объявил Матвей, роясь в комоде с посудой. — У нас тут две лишние миски, остальным придётся сходить за своей посудой или ждать очереди… Можно, конечно, в кружки налить… Но ложек всё равно на всех не хватит. — Только помойте за собой посуду, пожалуйста! — призвала Илана. — Что это? — вдруг с ужасом спросил Шуа, подняв крышку со стоявшей над остывшими углями кастрюли. Пелагейка с замирающим сердцем рванула к нему, перебирая в голове варианты произошедшего: супа нет? Он кишит муравьями? Он тянет к брату щупальца и выбирается из кастрюли? Добравшись до кухонного угла, она в первое мгновение вздохнула с облегчением — суп находился на месте и не подавал признаков жизни, но в следующую секунду она разделила замешательство Шуа: содержимое кастрюли из нежно-жёлтого стало кирпично-красным и обзавелось непонятными серо-коричневыми кусками. Подтянувшиеся гости недоумённо переглядывались. Решительно раздвинув в стороны барабанщика и парня в очках, на передовую прорвалась Илана, зачерпнула варево и храбро сунула в рот. Её круглое детское лицо перекосилось; с трудом сглотнув, она объявила: — Здесь килька в томате! По толпе прокатился удивлённый рокот; Матвей резко опустился на четвереньки, огляделся и достал из-под стола улику — пустую консервную банку из-под, действительно, кильки в томате. — Кто это сделал? — недобро поинтересовался Шуа. Гости переглядывались, поднимали брови, пожимали плечами. Признаваться не спешил никто. — Мирон, я тебя просил следить за супом. Барабанщик, не понимающий по-английски, вскинулся: — Так я следил! Только я за хангом ходил к себе… — При мне его никто не трогал, — заверил дредастый чувак. — И при мне, — доложила рыжая индианка. — Правда, я пришла двадцать минут назад… — Ну ёб твою мать, — развёл руками Шуа, — пятнадцать человек за полтора часа не уследили за одной сраной кастрюлей супа? — У семи нянек дитя без глазу, — вздохнул Матвей и взял половник. — Чего теперь судить-рядить, будем есть то, что есть, не сюрстрёмминг же туда высыпали. — Пятнадцать человек на гороховый суп, — запела Пелагейка, чьё прекрасное настроение ничто не в силах было испортить, — йо-хо-хо, и килька в томате! — Там ещё ложка плавает, не удивляйся, — безнадёжно сообщил Шуа разливающему варево по тарелкам и кружкам Матвею. Ужин прошёл весело: едоки состязались в остроумии, описывая вкус главного (и единственного) блюда и прогнозируя последствия для желудочно-кишечного тракта от его употребления. Суп действительно получился, мягко говоря, на любителя — смешение тушёнки и кильки, гороха и томатного соуса породило эдакого кулинарного монстра Франкенштейна, кисло-сладко-остро-солёного и совершенно негармоничного. Благо, кто-то принёс батон хлеба, и вприкуску с ним этот гороховый борщ вполне можно было по-быстрому закидать в себя, не приглядываясь и не принюхиваясь. Покончив с блюдом карательной кулинарии, Пелагейка облегчённо вздохнула, отёрла пот со лба и закурила, пытаясь перебить мерзкое послевкусие. — Вполне ничего, не знаю, что вы так стонете, — оценил Матвей, опустошив тарелку. — Я ещё и не такое ел и жив остался. — Тогда доешь моё, сделай милость, — подвинул к нему полупустую миску Шуа. — Я больше не могу. Это выше моих сил. — Давай, аристократ хренов, — проворчал Матвей. — Как там Катрин? — поинтересовалась Пелагейка, услышав, как гости, намывая посуду, снова обсуждают арест хранителей. — Передал ей одежду, мыльно-рыльные, еды-воды купил, — неохотно ответил брат. — Сообщил её матери. — Почему ты за это взялся? Она ведь продавала наркотики… — Во-первых, когда их повязали, у неё наркотиков не было, ей должны только употребление припаять. А во-вторых, ну и что? Я тоже продавал, и что теперь, я не человек? — Ты? Продавал? — удивилась Пелагейка и на всякий случай огляделась. Вроде бы никто к ним не прислушивался, гости потихоньку рассасывались со стоянки. — Было дело по молодости, — пожал плечами Матвей с таким видом, словно к его двадцати четырём молодость давно кончилась. — Больше стараюсь не продавать, но зарекаться не буду, homo sum: humāni nihil a me aliēnum puto. — Пошли нахуй отсюда все-е-е! — прорезал наполненную шумом моря и стрёкотом цикад тьму знакомый вой со стороны закатника. — Да пошли уже все давно, один ты орёшь! — крикнул в ответ азиат. Из-за плетня понёсся матерный визг. — Крепко в него бесы вцепились, — сочувственно произнёс замшевый мужской голос за спиной. Обернувшись, Пелагейка встретила пристальный взгляд на улыбающемся бородатом лице. Стриженную под машинку голову и босые ноги незнакомца украшали едва затянувшиеся коркой ссадины и синяки, оранжевая рубашка с индийскими узорами и джинсовые бриджи болтались на нём, развеваясь на ветру. — Дух, здорово, брат! — понеслось со всех сторон. Судя по тому, как радостно оставшиеся гости пожимали руку новоприбывшему и обнимались с ним, он был популярной личностью. — О! Мальвина, девочка с голубыми волосами, — ещё шире заулыбался Дух, завидев Илану. Они нежно обнялись; подруга осторожно погладила его по разбитой голове: — Это что с тобой случилось, злой Дух Ямбуя? — Да с тропы скатился позавчера, — махнул рукой Дух. — Она вдруг подо мной в поток превратилась и понесла… Гитару разбил в щепки… — Да ты что, твою новую гитару? — ахнула рыжая скво. — Ага, ну ничего, мыс подарил — мыс забрал, — не переставая блаженно улыбаться, пожал плечами Дух. — Значит, так было надо. Может, взамен ещё что-нибудь подарит. — Ты перед этим перепил или перехапа́л? — поинтересовался Шуа, в свою очередь обнимаясь с новым гостем. — И перепил, и перехапал, — засмеялся тот, сверкая глазами и белыми зубами в свете висящих на дереве и установленных на столе фонариков. Приглядевшись, Пелагейка поняла, почему его лицо так притягивало взгляд — у него были разные глаза: один голубой, другой карий. — Да чтоб вы все сдохли, суки! — снова заорал невидимый Миха. — Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна Кришна, Харе Харе, — мелодично запел в его сторону Дух, усевшись на диван рядом с Иланой. — Ебал вас всех в ро-о-от! — Харе Рама, Харе Рама, Рама Рама, Харе Харе… Пелагейка ощутила, как у неё едет крыша. В одно ухо дрелью ввинчивался истеричный визг, в другое монотонно журчала мантра, в голове они соединялись в чудовищное подобие горохо-килечного супа, и в такой же суп, казалось, мутировал и мозг. Она зевнула и потёрла лоб. К счастью, Миха вскоре замолчал, а вслед за ним и Дух. — Вот как мантра его успокоила, слава Кришне, — радостно сообщил последний. — А у вас сигаретки не найдётся? Однако не успел он докурить, как концерт продолжился с обновлённым репертуаром: — Дайте кто-нибудь одеяло, блядь! Замёрз весь нахуй! Люди вы или нет, блядь?! Матвей внезапно поднялся из-за стола, полез в свою палатку… и вытащил плед. — Ты что, реально ему плед дашь? — удивилась Илана, выглядывая из-за Духа. — Дам. А что ему, лежать и мёрзнуть? — Матвей-Тереза, — покачала головой индианка. Пелагейка наконец вспомнила, что её зовут Лиля. Брат вернулся через минуту и доложил: — Укрыл его, пусть заткнётся и проспится, а то воспаление лёгких схватит, блин. Мне же его и лечить потом... — Спасибо за компанию, ребят, — сказал Шуа, вставая, — пойду я спать, заебался чё-то сегодня. — Я тоже пойду, — поднялась Пелагейка, которую после еды всё сильнее клонило в сон, а мантра размазала окончательно. Пусть уже закончится этот долгий безумный день, хватит с неё на сегодня событий. — Доброй ночи, — пожелала Илана. — Доброго утра! — весело поправил её Дух. — Здесь всегда утро! Погружаясь в сон в уютном спальнике у брата под боком, вдыхая травянисто-хлебный запах его влажных волос, Пелагейка слышала, как за столом о чём-то разговаривают эти двое, и лениво думала, когда же Илана, приехавшая сюда на день позже её самой, успела познакомиться с такой кучей людей.