Клеверовый запах

Пелагейка зажмурилась и широко зевнула, но именно в это мгновение, судя по короткому рёву и ударившему сбоку воздушному потоку, мимо пронеслась фура, и рот оказался полон песка и пыли. Она принялась яростно отплёвываться, затем, вытащив из бокового кармана рюкзака бутылку воды, полоскала рот до тех пор, пока на зубах не перестало скрипеть. Шуа стоял рядом, подняв палец, не меньше сорока минут, но ни одна машина за это время не затормозила. Она закурила и тут же зевнула снова, на этот раз предусмотрительно прикрыв рукой рот. Ей так и не удалось заснуть после того, как посреди ночи её разбудил кошмар. Приснилось, что она едет в машине с Матвеем, но он почему-то не останавливается возле дома. Она заговаривает с ним, но он не реагирует, не шевелится, не тормозит, замер, словно манекен… или труп. И такой ужас её охватил, что она подскочила с криком — и тут же оказалась в объятиях Шуа. Брат успокаивал её, гладил по спине, притащил пепельницу, и они выкурили по сигарете, хотя обычно Шуа в своей комнате не курил, поправил их уютное гнездо из подушек, обнял её сзади и вскоре заснул. А она лежала, таращилась в темноту, старалась подладить дыхание под его медленный ритм, считала бегемотиков, прыгающих через забор, потом вывернулась из его рук, принялась крутиться, перекладывать подушки холодной стороной вверх… Но всё напрасно, и когда на рассвете зазвонил будильник, Пелагейка была счастлива встать, начать собираться, общаться с сонными братьями и Иланой, делать хоть что-то. А теперь, в нескольких сотнях километров от Москвы, за Тулой, усталость накрыла её, как крышка — унитаз. Открыв глаза, она не обнаружила Шуа на привычном месте, обернулась — и увидела, как он, просунув голову в окно стоящей на обочине «Газели», разговаривает с водителем. Это же надо ухитриться проглядеть грузовик! Она так ждала этого дня, так мечтала о нём, торопила время… А теперь, когда он настал, не ощущает даже того автостопного мандража, который испытывала на пути в Питер и обратно, не говоря уже о восторженном предвкушении встречи с морем. Ну почему нельзя поставить жизнь на паузу, выспаться, подготовиться как следует — и продолжить путешествие во всеоружии? Шуа вместе с водителем — молодым кавказцем — закинули рюкзаки в кузов, наполненный деревянными ящиками с фруктами, источавшими упоительно-летний аромат. Пелагейка даже слегка проснулась, когда его учуяла. Шофёр, наверное, заметил, как она сглатывает слюну, потому что достал из недр кузова лоток с переспелой рубиновой клубникой и, посмеиваясь, вручил ей. Пока она свысока таращилась на дорогу сквозь лобовое стекло и смаковала ягоды, прижимая языком расползающуюся, уже начавшую бродить мякоть к нёбу и сглатывая медвяный сок, Шуа рассказывал водителю о том, как на минувших выходных их с Матвеем угораздило организовать растаманский мини-фестиваль в том же лесу, в котором менты ловили закладчиков. Да, ситуация на самом деле вышла патовая. День рождения Шуа в этом году отмечали там же, где и прежде — в давно облюбованном леске на северо-западе от Москвы, только на этот раз в нём завелись нежданные соседи. Утром, когда Пелагейка, Матвей, Шуа и Илана с парой друзей шли к поляне, им встретился бело-синий «бобик», обитатели которого лениво поинтересовались, что молодые люди тут делают. Ответ о праздновании их полностью удовлетворил, и братья, рубя дрова, натягивая тенты, развешивая на кустах гирлянды, устанавливая генератор, были уверены, что милиционеры давно уехали восвояси. Однако начавшие прибывать спустя пару часов гости сообщили, что их весьма удивил новый сервис: на полпути на тропинке возникали менты, спрашивали, куда они направляются, и, услышав, что на день рождения, любезно указывали дорогу и едва ли не сопровождали до поляны. Матвей и Шуа предприняли несколько разведочных вылазок, и вскоре менты пропали с радаров, но братья вместе с гостями единодушно решили не терять бдительности и принимать наркотики только в густых кустах или в палатках. И, как оказалось, не зря — уже в сумерках наевшийся ЛСД Темп, бородатый молодой человек в водолазке, словно сшитой из советского ковра, отправился бродить кругами вокруг лагеря, но на очередном кругу был отловлен выпрыгнувшими из-за кустов стражами порядка. Те, узнав в нём участника фестиваля, тут же потеряли к нему интерес и настоятельно порекомендовали ему и всем его товарищам тусоваться в районе обжитой поляны и не ходить в Африку, то есть в лес, гулять. Естественно, этот совет, добросовестно переданный Темпом, немедленно простимулировал формирование спецназовского отряда из наиболее любопытных и рисковых гостей во главе с Иланой, слившегося с местностью и по-пластунски поползшего на разведку. Вернувшись через трудно определяемый промежуток времени, лазутчики доложили, что происходящее в лесу по всем признакам напоминает засаду на закладчиков в их естественной среде обитания. Самое забавное заключалось в том, что если бы менты решили потрясти фестивальщиков, то закрыли бы план по борьбе с наркотиками на много месяцев вперёд, но они почему-то, несмотря на дреды и растаманские прикиды у существенной части компании и громко играющий до утра психоделический транс, делать этого не стали — ну и слава богу. Тогда, на празднике, Пелагейка тоже принимала ЛСД и курила травку. Братья и гости ещё втягивали ноздрями белый порошок, а некоторые глотали большие розовые таблетки, но ей не разрешили, зато выдали маленький, с ноготь, бумажный квадратик, наказав положить его под язык, и регулярно звали вдыхать едкий дым из аппарата, состоящего из наполненного водой ведра, сделанного из обрезанной пятилитровой баклажки, и погружённой в него бутылки с ситечком из фольги сверху, в котором что-то тлело. Воспоминаний о фестивале почти не осталось — помнилось только, что было на удивление хорошо и весело, мысли летели в голове, как облака в ветреный день, и всё вокруг казалось ужасно занятным и смешным. Она лежала в куче людей, сгрудившихся у костра, как морские котики на лежбище — голова на коленях у Шуа, замёрзшие ноги под ковровой водолазкой Темпа, чья-то твёрдая рука под спиной, привалившаяся к боку собачка, — и глядела то в костёр, то на неровно освещаемые гирляндами кусты и деревья, и языки пламени, ветки, тени, огоньки плясали, шевелились, расползались, складываясь то в калейдоскопные узоры, то в древние письмена, то в карты волшебных городов. Лежащая рядом лысая девушка, разрисованная зелёнкой, восторженно гладила всех соседей по открытым участкам тела и громко восхищалась: «Господи, какая же у вас приятная кожа! Кожа — это какое-то чудо природы… И прикиньте, её же на халяву всем раздавали!» Потом, на рассвете, когда над головой обозначились и затанцевали словно нарисованные тушью листья, Пелагейке пришла на ум гениальная идея, и она принялась эмоционально рассказывать в пространство о различии причины и цели, «почему» и «зачем», но Шуа, посмеиваясь, сообщил, что она сама себе втирает какую-то дичь, и протянул ей маленькую металлическую трубку всё с той же травкой, и она закрыла глаза и погрузилась в гипнотизирующую космическую музыку, а затем проснулась от качки и обнаружила, что Матвей с Темпом волокут её в палатку прямо на пенке. Да, классный вышел праздник, даже обидно было днём проснуться в прежний обыкновенный мир. Заехав по пути в какой-то городок и выгрузив с помощью Шуа часть своего товара у фруктовой лавки, кавказец довёз их до посёлка со звучным названием Скуратовский и на прощание насыпал им в рюкзак горсть маленьких крепких румяных яблок. Пелагейка и Шуа, пообедав взятыми из дома бутербродами и этими яблоками, на удивление сладкими и сочными, продолжили стопить под хмурым небом, грозящим дождём. Нельзя сказать, что автостоп не задался — подбирали их быстро, водители попадались адекватные, а дождь так и не пошёл. Но Пелагейка вздыхала из-за того, что останавливались исключительно легковушки — фруктовая «Газель» оставалась единственным в этот день грузовиком, а на фуре она до сих пор так и не ездила ни разу. Шуа в процессе ходьбы до удобной точки ворчал, что никак не поймается дальняя машина, приходится двигаться короткими отрезками между соседними деревнями и посёлками. — Но вообще мы с тобой, конечно, охуели, — сообщил он после очередного обмена жалобами уже в холодной плотной темноте — на удивление холодной для юга. — Движемся ровно, едем вперёд, ни разу нигде не встряли, крюка не дали, в переделки не попали. В районе шестисот километров мы сегодня сделали. Сейчас, наверное, последнюю машину застопим, пока стопится, уже в Белгородскую область въедем и спать ляжем, а завтра с утра пораньше продолжим. Идею лечь спать Пелагейка горячо приветствовала — после обеда у неё открылось было второе дыхание, но после того, как стемнело, её вновь сковало тупое сонное оцепенение. Не успел Шуа договорить, как подъезжающий автомобиль — пара слепящих фар в дегтярной ночи — замигал поворотником и начал сбавлять скорость. Пелагейка услышала, как брату, склонившемуся к окну, что-то эмоционально отвечают с пассажирского сидения. — Нормально, — кивнул он ей, подбежав за рюкзаками, — километров семьдесят проедем, только у них уже один стопщик есть. Рюкзаки в багажник им помогал складывать вышедший пассажир — расхристанный седой дядька средних лет, от которого ощутимо пахло алкоголем. — Мы ж вот только что его подобрали, — бурно жестикулируя, рассказывал он, пока Пелагейка вместе с Шуа утрамбовывала их пожитки в багажник, и без того заваленный всяким хламом. — А как не подобрать было, он пакет свой на дорогу уронил, сам тоже чуть под машину не попал… Ему тоже в Белгород надо, вот вместе и доедете, мы-то прям до Белгорода вас не довезём, мы раньше сворачиваем… На заднем сиденье «Жигулей» в самом деле обнаружился ещё один пассажир — налысо бритый мужик лет тридцати с отсутствующим выражением лица. — Вася, э, Вася, двигайся давай! — полез к нему дядька, но никакой реакции не добился и принялся увещевать Шуа, размахивая руками: — Ты возьми его да подвинь, он бухой просто, почти литр браги высосал. — Слушай, сам бы взял да подвинул, да, чего ребят пугаешь? — обернулся с водительского сиденья немолодой среднеазиат, говоривший с сильным акцентом. — Да неудобно мне его двигать, это залезать туда надо, у меня ж руки не трёхметровые! — напустился на товарища дядька, но тут Шуа нырнул в салон, мягко оттеснил к окну соседа, отнёсшегося к этому с невозмутимостью мешка с картошкой, и махнул рукой Пелагейке. Она поколебалась секунду, но поднявшаяся было опаска тут же рассосалась — с ней ведь брат, он точно держит ситуацию под контролем! В конце концов, даже если этот чувак блеванёт, попадёт только на пол и на Шуа, до неё не достанет… Ощутив укол стыда за такие мысли, и она нырнула в нагретый салон, со всей дури — как привыкла в детстве на папиных «Жигулях» — захлопнула дверь, и машина, затарахтев, тронулась. — А мы едем — глядь, он на обочине стоит, фигню какую-то с дороги собирает, — перевесившись с переднего сидения и обдавая их алкогольным духом, продолжил рассказывать дядька. — Он замедленный малость был, мы подумали, что он под наркотиками, у него ж одни таблетки с собой, да, Вась? Вася болтался в такт с качкой машины в своём углу. Его челюсть отвалилась, из уголка рта тонкой струйкой потекла слюна. Пелагейка жалась к двери и переводила взгляд то на брата, то на дядьку, то на затылок сосредоточенного на дороге водителя. — Ну мы ему собрать помогли, а он говорит, что из тюрьмы только вышел, к родне в Белгород едет, как не помочь человеку? Мы ему браги-то и дали бутылку, хорошая брага, домашняя, в ней градусов сорок, не меньше, а то хуй знает, чего бы он выкинул? Ой, извините, девушка. А теперь, видите — красота, сидит себе, не питюкает. Шуа промычал что-то неопределённое и придвинулся ближе к Пелагейке; она впервые видела его в замешательстве. Краем глаза она отметила, что Вася, как пакет с водой, тут же расползся, занимая всё освободившееся пространство. Шуа, кажется, собирался заговорить, но не успел — его опередил водитель-среднеазиат, возобновивший спор, видимо, давно начатый. — Вот видишь, можешь ведь делать правильно — человеку помог! Почему всегда так не поступаешь? — Несмотря на акцент, его речь была вполне грамотной. — Хуявильно! — рявкнул дядька. — Я ж тебе уже десять раз объяснял, что да почему я делаю, а ты всё нудишь, достал уже! Да и вообще, с чего ты себе присвоил право решать, что правильно, а что нет, и другим указывать? — Правильно то, чему вера учит. — Ну, тебя твоя вера одному учит, у других и вера другая! Вот жил бы ты в Африке — жрал бы человечинку за обе щёки и кость бы в носу таскал, и считал бы, что это правильно. Кто правила-то придумал? Мне вот насрать три кучи, правильно я там живу или нет, главное, что мне нравится! — Ну и ради чего ты живёшь? Смысл какой? — Водитель закурил и открыл окно, и холодный ветер заполнил салон. — Я вот ради семьи своей живу, ради детей, а ты? — А я живу, чтоб по кайфу было — вот и весь смысл! А твой смысл в чём — тупо воспроизводство? Ты ради детей, они ради своих детей, и так до бесконечности? Где тут смысл-то — простая биология, — развёл руками дядька. — Ты моих детей не трогай! — вроде возмутился водитель, но глядящей на них во все глаза Пелагейке показалось, что злости он не чувствовал. — Знаешь же, что мне Юсик, Абдик и Гуля как племяши, пусть они будут здоровы, поцелуй их от меня. Но ты какого хрена мне уже второй час мозги ебёшь? — ткнул он собеседника кулаком в плечо. — Получай вот ответку! Я ж к тебе не лезу с нотациями, как ты ко мне! Я ж тебя не учу машину вести — да сядь ты хоть вниз головой, ногами рули, хуем рули, только езжай! Да до пизды мне абсолютно, для чего ты там живёшь — для детей, для клопов в диване или для того, чтоб в носу ковыряться — живи и мне не мешай, я по-своему живу, кому от этого плохо? Машина неслась сквозь тьму, мотаясь из стороны в сторону на кочках. Пелагейка наблюдала за разворачивающимся на передних сиденьях диспутом, как за спектаклем — порой хотелось зааплодировать и подарить дядьке-матерщиннику цветы. Вася колыхался в углу и, кажется, даже не моргал.

***

Машина с двумя спорщиками скрылась за поворотом, а Шуа с Пелагейкой и нетвёрдо стоящим на ногах телом остались на обочине — одни в промозглой звёздной ночи. В домах не горел свет, шоссе совсем опустело, не слышалось ни голосов, ни шума машин, ни собачьего лая, только стрекотали сверчки. Шуа закурил и застегнул куртку — холод пробирался к коже сквозь три слоя одежды, поднимал дыбом волоски. Пелагейка тоже стучала зубами. Пожалуй, без костра не обойтись. Чёрт! Почему бы им не остановиться на ночлег часом раньше, чего его понесло в эту машину? Расслабился, отвлёкся, мысленно уже ставил палатку в Белгородской области, переходил границу, ехал по Украине, встречал знакомых на побережье. А теперь торчит здесь, как хуй на блюде, с сонной испуганной сестрой и ничего не соображающим пьяным наркоманом, только что вышедшим из тюрьмы. И здесь никакая не лесополоса, а сраный пригород с частным сектором, повсюду дома, отделённые от дороги маленьким газончиком, палатку поставить негде, костёр, вообще-то, тоже негде жечь, но лучше уж костёр, чем три окоченевших трупа, температура-то никак не выше десяти. Отбросив бычок, Шуа полез в рюкзак за топором. Не думал, что он в пути понадобится, упихал на самое дно, теперь хрен достанешь. — Де-е ы-ы? — вдруг промычал над ним компаньон. В последний момент подавив желание незатейливо ответить «В пизде», Шуа буркнул, не отрываясь от рюкзака: — Под Белгородом. — Де-е ой аке-ет? — не успокаивался спутник. Пришлось поднять голову. Окинув его взглядом в свете налобного фонаря, Шуа обнаружил, что наркоман прижимает к груди драный бумажный пакет из «Макдоналдса». — В руках у тебя. Наконец ему удалось вытащить топор, всё время норовивший за что-нибудь зацепиться, и сразу стало спокойнее — какое-никакое оружие под рукой. — Стой тут, — медленно и внятно проинструктировал он сателлита, — мы скоро придём. Пелагейку он взял с собой к ближайшим кустам — не оставлять же её на съедение бывшему зэку? Врубаясь тяжёлым лезвием в древесину, Шуа представлял, как «обрадуются» наутро селяне, обнаружив обкорнанными любимые акации и кострище на газоне. Ох, жопа… — Слушай, а может, оставим его? — робко предложила дрожащая Пелагейка из-под локтя. — Я уже думал об этом, — сказал он, не переставая махать топором. — Во первых, это затруднительно технически, потому что машин ни хера нет, и мы можем только ногами от него уйти, если он следом не увяжется. А во-вторых, я прямо сейчас… ха! — Толстая ветка с глухим треском упала на траву, — рублю нашу автостопную карму, нанося ущерб местным жителям, и портить её ещё больше не хочу. Я пообещал этим философам, что довезу его до Белгорода, и я довезу. Их спутник, к сожалению, никуда не делся, так и маячил на обочине. Холод, по-видимому, стремительно выпаривал из него алкоголь — по крайней мере, лицо у него стало более осмысленным. Зато он принялся громко хлюпать соплями и харкать. С координацией у него пока ещё не ладилось, и Шуа предпочитал не вглядываться, куда попадают его плевки, только увеличил дистанцию, чтобы точно не в них с Пелагейкой. — Где мой пакет? — уже более внятно поинтересовался компаньон. — В руках у тебя, — повторил Шуа, чувствуя себя персонажем театра абсурда, и принялся раздувать огонь под сложенными шалашом дровами. — А-а, — наркоман обнаружил искомое и крепче прижал к груди. — А то у меня там таблетки. Я без них сдохну. У меня же СПИД. Отлично, блядь, только этого не хватало. Пелагейка отшатнулась, хотя Шуа предусмотрительно сел между ней и спутничком. А тот, словно ставя точку под своим высказыванием, раскатисто хрюкнул и смачно плюнул в сторону костра. Шуа аж передёрнуло от омерзения, он подул сильнее, с трудом сдерживаясь, чтобы не заорать. Наконец вспыхнуло пламя, лизнуло сырые ветки, дохнуло в лицо золой, защипало глаза, он закашлялся. Едва успев отдышаться и утереть слёзы, он заметил подозрительное шевеление сбоку. — Отвернись, — быстро сказал он Пелагейке, с ужасом наблюдая, как сателлит мочится, не вставая с места у разгорающегося костра. — Чувак, за такое обычно рожу бьют, это я сегодня миролюбивый. Не надо испражняться там, где сидишь, понял? И харкать перестань, будь так любезен, вот салфетка, сделай с этим что-нибудь. — Ладно, — буркнул компаньон, явно ставший ещё трезвее, и высморкался в салфетку. — Ты, это, извини, если чё. Меня Толян зовут, — сообщил он вдруг. — А не Вася? — брякнула Пелагейка. Шуа сосредоточенно вспоминал, нет ли у него ранок на руках. Есть, конечно, есть, как не быть: во вторник в гостях у Рины с котёнком играл, позавчера заусенец отгрыз, днём поцарапался, пока фрукты выгружал. Закончив химико-биологический класс и два курса меда, он прекрасно знал, сколь ничтожны шансы подцепить ВИЧ бытовым путём, но никак не мог выкинуть из головы эти опасения. Он протянул руки к костру — близко, так близко, чтобы жар опалял кожу, — и принялся делать пассы, говорить с огнём на языке жестов, полностью отдавая себе отчёт, что практической пользой тут даже не пахнет, это скорее уж языческий ритуал очищения от скверны. Или от навязчивых мыслей. Время приближалось к часу ночи. До рассвета оставалась ещё пара часов. Шуа расстелил у костра пенку, достал свой спальник, уложил сестру — пусть подремлет хоть так. Всё равно, похоже, дневной остановки на сон не избежать, ему-то сейчас придётся бодрствовать, следить за костром, Толяном и временем, а она и сегодня уже была никакущая. Он вытащил из кармана недоплетённую фенечку, распутал нитки, приколол булавкой к джинсам. Подарит Пелагейке на память об этой холодной июльской ночи под Белгородом, она-то им с Матвеем уже штуки по три сплела. Толян тоже закемарил, уронив лысую голову на подтянутые к груди колени, то и дело порывался завалиться, но вздрагивал и подхватывался, не просыпаясь. Один Шуа остался посреди ничего — плести, курить, глазеть на звёзды, подкидывать дрова, ждать утра. Интересно, где сейчас Матвей с Иланой, как у них дела? Наконец небо стало выцветать, окрасилось сначала в синий, затем от горизонта покатилась светлая волна, звёзды поблёкли, а над землёй поднялось марево тумана, зачирикали птицы. Поток машин, ночью напоминавший отдельные капли, загустел, да и дрова как раз кончились — а вместе с ними и неусыпное бдение Шуа. Вроде уже дзен поймал, корни пустил сквозь пенопопу, пригрелся у костра, а тут пора вставать, двигаться, собираться… Но ничего не поделаешь: отсюда надо валить, пока жители этого двухэтажного зелёного домика не обнаружили следы их пребывания, да и с Толяном хочется расстаться поскорее. Пока разбуженные спутники смирялись с неизбежным подъёмом и собирались, Шуа приседал, размахивал руками и делал наклоны к покрытой росой сизоватой траве, чтобы согреться, взбодриться и размяться после долгого сидения. Стенающая Пелагейка со скоростью улитки сложила и засунула в рюкзак спальник и пенку, а Толян всё чах над своим свёртком. Приглядевшись, Шуа понял, что тот совсем испортился от соприкосновения с росой — где не порвался, там размок. Пришлось выложить мыльно-рыльные принадлежности в общее пространство рюкзака, а освободившийся полиэтиленовый пакет отдать Толяну — не в подоле же ему тащить свои пожитки. Сунув руку в прежний пакет, чтобы помочь ему побыстрее переложить вещи, Шуа попал пальцем во что-то склизкое и липкое. По предплечьям тут же побежали мурашки; не хотелось даже думать, в какую из телесных жидкостей Толяна он вляпался. Однако, поднеся руку к глазам, Шуа обнаружил на пальце бело-синюю субстанцию, источающую сильный запах мяты. Зубная паста. — Что, думал, смертушка твоя пришла? — ухмыльнулся Толян, от чьего взгляда, как выяснилось, не укрылись действия Шуа, и он хмыкнул в ответ. Оказывается, у этого гомункула чувство юмора имеется, вы посмотрите! Как Шуа и предполагал, автостопить втроём, да со стрёмным на вид Толяном, да на тихом участке трассы, да ранним утром, оказалось затруднительно. За час с лишним, который они простояли на обочине, на их глазах поймали машины трое местных, голосовавших по-тюленьи, вяло приподняв руку, как ласт. — Давай так попробуем, — сказала в конце концов Пелагейка, вставая с ним плечо к плечу. — А ты, Толян, держись за нами. Прошло ещё несколько десятков минут, прежде чем рядом с ними затормозила легковушка с полным пожилым водителем. Он не пришёл в восторг, когда Пелагейка и Шуа расступились, явив миру третьего члена компании, но уехать не успел — они молниеносно запихнули на заднее сиденье рюкзаки, на переднее — Толяна, а сами умостились в оставшемся пространстве. Шуа принялся рассказывать о вчерашних философах с их спором и о встрече с нынешним компаньоном, не упоминая, разумеется, ни об одном из известных ему фактов биографии Толяна. На середине философского диспута, который он пересказывал в лицах, спутник, видимо, разморённый в тёплой машине, поник головой на плечо водителя. — Ой, извините, — Шуа потряс сзади Толяна. — Ты что творишь, падла? — это уже относилось к последнему. К концу рассказа Толян сполз на шофёра уже в третий раз. Тот бросал на Шуа в зеркало взгляды, становившиеся всё более красноречивыми, поэтому Шуа прибегнул к крайним мерам: схватил наркомана рукой, со всей дури впечатал в боковое стекло у пассажирского места и остался держать, не переставая вываливать на водителя подборку лучших автостопных баек. От сердца отлегло: в зеркало на него глянуло улыбающееся лицо. Когда машина затормозила перед развилкой у бескрайнего поля, зеленеющего всходами, Шуа готов был плясать от счастья. — Прямо немного пройдёшь, увидишь остановку, оттуда до центра много маршруток ходит, — сообщил водитель, тоже явно обрадованный, Толяну. Шуа с Пелагейкой предстояло ехать с ним дальше, в объезд Белгорода. Вышедший из машины сателлит, протянув руку к Шуа в глубь салона (тот, не колеблясь, пожал её), внезапно обнял Пелагейку, которой не повезло сесть ближе к двери, вдавив её лицом в свою куртку, покрытую неаппетитными пятнами. — Пока, удачи, — выдавила она в ответ на его прощание, но как только за ним закрылась дверца, повернулась к Шуа с таким выражением, будто уксуса хлебнула. Он сунул ей в руки упаковку влажных салфеток и с сочувствием наблюдал, как она яростно по десятому разу трёт лицо, все двадцать минут, что они тряслись по объездной дороге, пока водителю не пришла пора сворачивать. После выхода из машины она умылась, выдавив в ладони не меньше чашки геля для душа, и тут уж Шуа пришлось прочесть ей лекцию про вирусную нагрузку, достаточную для заражения, про перечень биологических жидкостей, этой концентрацией обладающих, которых на куртке Толяна быть не могло, а если бы даже вдруг там каким-то чудом оказались кровь, лимфа, сперма или спинномозговая жидкость — вирус нестоек во внешней среде, и в любом случае в кровоток или на слизистые оболочки Пелагейке не попал… — На самом деле ты могла бы с ним целоваться взасос, и это было бы совершенно безопасно, — увещевал он, пока она судорожно курила. — Более того, если бы даже ты занялась с ним незащищённым сексом, вероятность заразиться после первого раза была бы крайне — крайне! — мала. Речь идёт о десятых и сотых долях процентов. У тебя несравнимо больше шансов умереть в автокатастрофе по дороге или утонуть в море, чем подцепить ВИЧ от секса — а он тебя просто обнял! Похоже, ему удалось убедить Пелагейку; к сожалению, он был для неё авторитетом даже в тех вопросах, которые не касались профессиональных знаний. У него было предостаточно времени воскресить эти знания в памяти и структурировать, чтобы успокоить в первую очередь самого себя. — Короче, — резюмировал он, открывая рюкзак, — прекращай париться, мы молодцы, мы со всем справились, нам ничего не грозит. Давай здесь позавтракаем — и вперёд. До границы меньше полусотни километров осталось.

***

— Да ёб твою мать! Пелагейка завертелась волчком в попытках сбить с себя репьи и колючки, но, судя по всему, с каждым оборотом цепляла их всё больше. — Прости, — вздохнул невидимый в темноте Шуа, — это моя карма, я вечно в колючки влезаю. — Что делать-то? — чуть не плакала она, судорожно ощупывая себя. Сухие шипастые ветки в волосах, весь свитер в репьях и «собачках», сквозь джинсы в ноги впиваются неопознанные колючки, даже на носках гроздья этой дряни! — Иди сюда, тут колючек поменьше, покури и посвети мне мобильником. Поставим палатку — и почистим друг друга. Осторожно, не споткнись, береги глаза. Сквозь переплетение веток засиял путеводной звездой экран его телефона. Пелагейка в последний раз выругалась сквозь зубы и медленно пошла на свет. Эх, а ведь ещё двадцать минут назад казалось, что они лягут спать в кабине фуры — её первой фуры и по совместительству первой машины, пойманной лично ею. А теперь они глухой ночью в когтистом терновнике не то Запорожской, не то Херсонской области раскладывают палатку на собачьей тропе без фонаря! Фонарь потерял Шуа неведомо когда — очевидно, под Белгородом, где они коротали прошлую ночь. Был уверен, что собрал его вместе со всеми вещами, но когда наступили сумерки, не нашёл его в клапане рюкзака. — Постой пока, — попросил он, зарываясь в основное отделение, и Пелагейка, стараясь сдержать дрожь в коленях, шагнула к шоссе, подняла большой палец и надела на лицо подобие дружелюбной улыбки. Брат перетряхивал спальник, раздувшийся на ветру, как парус, и норовящий с хлопаньем вырваться у него из рук, когда огромная махина, сверкающая оранжевыми и белыми огнями, замигала правым поворотником и начала тормозить. Пелагейка присела от ужаса и сумела только пискнуть: — Шуа! Тот, мгновенно оценив ситуацию, ухитрился в пару секунд побороть спальник, как Георгий Победоносец — дракона, и побежал следом за машиной, которая катилась и катилась вперёд, медленно переваливаясь колёсами на обочину. Водитель оказался смуглым черноволосым дядькой средних лет с мерзкой распухшей болячкой на губе. Но хуже того — он был турком, совершавшим рейс из Нижнего Новгорода в Крым, откуда должен был морем вернуться в Турцию, и знал по-русски не более двадцати слов, а его словарный запас английского был и того меньше. При этом, едва они с братом устроились в кабине, он, используя в основном жесты, объяснил: будем ехать, пока будем разговаривать. Пелагейка с Шуа переглянулись. Он знал, как сказать по-турецки «да» и «нет», а ей было известно название десерта из куриной грудки «тавук гейсу», и на этом их познания заканчивались. Шуа не был бы Шуа, если бы и с этим водителем не нашёл общего языка, и первый час они оживлённо болтали о качестве дорог и распространённости коррупции в России, Украине и Турции, об автомобильной промышленности, путешествиях и обширной семье дальнобойщика, изъясняясь главным образом жестами и междометиями. Пелагейка тем временем разглядывала просторную кабину, в которой все элементы были большими, словно сделанными для Гулливера: расположенный горизонтально руль, ручка переключения передач, панель управления, будто в самолёте, выпуклые боковые зеркала в высоту окна и, конечно, две спальные полки за креслами, точно в поезде, — и восхищалась открывающимся из неё видом, пусть и окутанным тьмой. Одновременно она изучала загруженный с телефона русско-турецкий разговорник, что пригодилось на втором часу, когда темы для разговоров иссякли: они с Шуа принялись озвучивать дорожные указатели, читать которые шофёру было тяжело, изрекая «дуз», «са» и «сол», когда требовалось ехать прямо либо сворачивать вправо или влево. В перерывах между указателями Шуа наигрывал на варгане, а Пелагейка барабанила в такт по коленям и приборной панели. В какой-то момент дальнобойщик принялся напевать «Арам-зам-зам», и тогда они с братом исполнили эту песенку на два голоса, сорвав бурные аплодисменты от единственного слушателя. А после двух часов езды водитель припарковался на обочине и жестами показал, что собирается спать, и добавил что-то в адрес автостопщиков. Шуа вступил с ним в диалог, а Пелагейка только переводила взгляд с одного на другого, отчаянно борясь со сном и пытаясь понять, о чём идёт речь — турок показывал то на верхнюю спальную полку, то на нижнюю, то на дверцу машины, и всё повторял: «Девушка, девушка». Наконец Шуа мотнул головой, громко сказал «Нет» и обратился к ней: — Вылезай из машины, сейчас буду вещи передавать. Когда они спустили все пожитки и остались вдвоём на тёмной пустой обочине, Пелагейка спросила: — Что случилось? Он же вроде в кабине спать предлагал? — Ага, — кивнул Шуа, закуривая, и сплюнул, чем поразил её до глубины души. — Тебе. А мне — выметаться. Она потрясённо замолчала. И молчала до тех пор, пока они не влезли в эти чёртовы колючки, отправившись ставить палатку. Довольно скоро они сумели почти на ощупь собрать дуги, вдеть их в палатку, зафиксировать, накинуть сверху чехол, пристегнуть его к остальной конструкции. Пока Шуа расстилал внутри пенки и спальники, Пелагейка снова закурила, сидя на корточках у входа и стараясь не касаться своей одежды, чтобы не беситься лишний раз. Вылез Шуа, и они принялись осматривать друг друга в тусклом свете мобильников. — По-моему, это всё надо сжечь нахер, — вздохнула Пелагейка, полюбовавшись панцирем из колючек, покрывающим их обоих с ног до головы. — Вместе с нами. — Я огнемёт забыл прихватить, — усмехнулся брат, раздражающе спокойный, — так что пока попробуем менее радикальные методы. Я предлагаю всё это снять, сложить в углу палатки, спать в исподнем, утром надеть, вылезти из колючек, переодеться в чистое, а это кинуть в рюкзаки, на месте будем разбираться. Завтра мы по-любому должны уже доехать. Других вариантов действия у Пелагейки не было, и она согласилась с озвученным планом. Растянувшись на спине в уютном спальнике, она едва сдержала стон наслаждения: второй день подряд ей приходилось таскать тяжёлый рюкзак, идти километры по пыльной обочине, сидеть, скрючившись, в неудобных позах и ни на секунду не ослаблять бдительности. Палатку расставили на холме, и голова находилась существенно выше ног, Пелагейка уже начинала сползать в скользком спальнике вниз, сквозь пенку в спину впивались камни и ветки, кучка твёрдой одежды под головой плоховато справлялась с ролью подушки, но ей казалось, что под ней — мягчайшая перина. В ушах до сих пор звучал гул моторов, тело будто бы продолжало трястись на кочках, перед закрытыми глазами разматывалось бесконечное шоссе. — Завтра увидим море, — тихо сказал Шуа, гладя её по голове и, кажется, выбирая из волос колючки. — Угу, — успела промычать она, прежде чем провалиться в сон. Проснулась Пелагейка от жары и света; то и другое заполняло палатку, словно замещая собой воздух. Она выползла из спальника, расстегнула молнию входа и прикрыла глаза — полежать бы ещё хоть пару минут, отдохнуть напоследок, настроиться на новый день. Вместо привычного птичьего пения вокруг раздавались странные звуки — нечто среднее между воркованием, кукованием и уханьем: «Ку-ку́-ку, уху́-ху». Однажды она уже слышала такое… На Кипре, куда она ездила с мамой после шестого класса, это кукуканье круглые сутки раздавалось из каждого куста, ей тогда так и не удалось выяснить его источник, но сам звук накрепко въелся в память, и теперь, вновь услышанный наяву, паровозом потащил за собой остальные воспоминания: раскалённый шлифованный камень дорожек, солёный запах моря и собственной кожи, сухая жухлая трава, мгновенно наступающая темнота, быстрые силуэты летучих мышей на фиолетовом небе, вкус творожной запеканки с карамельным пудингом, которыми она чаще всего завтракала, толстая книга про зомби-апокалипсис, которую читала тогда. Пелагейка прямо в футболке вывалилась наполовину из палатки на землю, не озаботившись проверить её на наличие колючек, и торопливо закурила, часто затягиваясь, чтобы побороть всхлипывания. Эти давно забытые звуки ярче всего донесли до неё смысл последней услышанной перед сном фразы. Сегодня она увидит море. После нескончаемой серой осени, после ледяной громады зимы, после трудной тревожной весны, после стольких пройденных дорог, спетых песен, новых лиц, пролитых слёз — уже сегодня она увидит море. Море она увидела уже через пару часов, из первой же пойманной машины. Оно появилось внезапно, выскочило из-за поворота, раскинулось по обе стороны от дороги, спокойное, серое, сливающееся с облачным небом, заросшее по берегам какими-то камышами — не верилось, что это на самом деле море, а не озеро или речка. Тем временем водитель, толстый неопрятный мужик, рассказывал Шуа о том, как его остановили двое кавказцев с оружием и заставили делать им минет. Пелагейка поначалу надеялась, что ослышалась, тем более что тон, выбранный шофёром для рассказа, подходил скорее для повествования о проколотом колесе или о штрафе за превышение скорости, но нет: на эпитеты при описании кавказских стволов (и тех, и других) он не скупился. Даже Шуа растерялся, насколько она могла судить с заднего сидения — второй раз за эту поездку! Он начал было отвечать что-то осторожно-сочувственное, но мужик кардинально сменил тему и принялся жаловаться на прежнюю работу дальнобойщиком: машина старая, время в рейсе ограничено, опоздания караются штрафами, за расходом соляры пристально следят, груз толкать налево почти нет возможности… Перечислив все претензии к прежнему руководству, водитель стал расспрашивать Шуа о московских транспортных компаниях так, словно тот работал в этой сфере всю жизнь, не скрывая своих резонов: как же москвичу не знать о местных фирмах! В общем, когда шофёру настало время сворачивать, Пелагейка с Шуа вылетели из машины с плохо скрываемым облегчением и тут же синхронно закурили. — Я видел некоторое дерьмо, — сообщил брат, выпуская изо рта и носа струи дыма. — Дерьмо случается, — кивнула Пелагейка. Едва они выбросили бычки и собрались автостопить, как рядом с визгом затормозили сверкающие красные «Жигули» с оранжевыми колёсными дисками. Из водительского окна высунулся молодой смуглый парень: — Ребят, вас подвезти не надо? Давайте подвезу, а? А то у меня аудиосистема сломалась, скучно ехать, капец, щас завою! Всем предлагаю подвезти — никто не соглашается. — Надо, — улыбнулся Шуа, — нам в сторону Симферополя. — И мне туда же! — возрадовался парень. — Малёхо не доезжая. Давайте садитесь, ну! Пелагейка с Шуа погрузились в кожаный чёрно-красный салон, и машина рванула с места так, что её буквально размазало по заднему сиденью. Они едва успели назвать свои имена, как водитель принялся разговаривать сам — видно, он действительно здорово соскучился. Дима — так звали парня — в подробностях поведал о вышедшей из строя магнитоле, которую он как раз отвёз на ремонт в сервис к друзьям и возвращался обратно. — Вы москвичи, да? — поинтересовался он. — Ага, — кивнул Шуа. — Что, так заметно? — Та по говору сразу видно, — махнул рукой Дима, и Пелагейка не сдержала улыбки: ей его фрикативный «г» бил по ушам, а на его слух — это у них говор! — А я в Москве не был ни разу. Вы, это, если в туалет надо будет остановиться или чего — не стесняйтесь, говорите, я ж деревенский, у нас всё просто. Шуа поблагодарил и стал рассказывать про турка и колючки. — Во, — он порылся в волосах и продемонстрировал пару изогнутых шипов. — С вечера их выбираем, одежду всю поменять пришлось, я даже на трусах колючки нашёл! Но я привык уже, карма у меня такая, я магнит для колючек. — Подушечка для иголок, — вставила Пелагейка. — Однажды, давно уже, пришлось нам с другом на юге России прорубаться через лозу, в футболках и шортах по колено, без топора, зато с огромным рюкзаком. Мы несчастные пятьдесят метров ползли два часа, а когда вывалились оттуда, на нас живого места не было. Из схватки с медведем краше выходят. Если поискать, до сих пор шрамы можно увидеть. — А я на лошади однажды ехал на мамкиной, — сообщил Дима, — дык эта скотина то в крапиву залезет, бля, то об деревья боками обтирается, то лбом в берёзу воткнётся, а потом взяла да легла в лужу вместе со мной. Мамка тогда на материк уехала, я ей говорю, мол, я на эту тварь больше не сяду, сама её выезжай, нах. — А мы в средней школе с мамой в Грузию поехали на горнолыжный курорт, — сказала Пелагейка. — Она в юности любила горные лыжи, а я на них — как бегемот на каблуках. Катилась я с горы, а впереди — дерево сухое, я в ужасе, ни свернуть, ни затормозить не могу, так в дерево и въехала… А оно совсем сухое оказалось — упало вместе со мной. Ходила потом с шишкой на лбу, как дура. Тема оказалась благодатной, и все трое так и рассказывали о нелепых травмах, пока не настало время прощаться. Дима был искренне расстроен расставанием и всё звал Пелагейку с Шуа в гости, обещал напоить свежим молоком и покатать на более покладистых, чем мамкина, лошадях, но они открещивались изо всех сил и в конце концов остались вдвоём на обочине у подножия пологой горы. Небо было по-прежнему пасмурным, наползало прямо на зелёную вершину, и Пелагейке казалось, будто они в огромном парнике: жарко, влажно, ни единого дуновения. На этот раз стопить пришлось долго, не меньше получаса, машины проносились мимо, не сбавляя скорости, и когда одна из них замигала правым поворотником и начала тормозить, Пелагейка не поверила своим глазам: это была бетономешалка! Грузовик, оснащённый веретенообразной вращающейся ёмкостью, копия её любимой в детстве игрушки! — Нам везёт! — восхищённо выдохнул Шуа, прибежавший за рюкзаком после разговора с водителем. — Он едет туда, куда надо! Пелагейка уже понимала, что найти попутку до места назначения, стоя на объездной дороге возле столицы региона — нешуточная удача, они-то рассчитывали самое большее миновать Симферополь и выйти на нужную трассу. В тесной кабине её ждал сюрприз: водителя, загорелого дядьку средних лет, сопровождала дочка лет пяти, кареглазая девочка с двумя толстыми косичками. — А ну-ка, двигайся! — велел ей отец, и ребёнок послушно сполз в промежуток между креслами. Кресел внезапно оказалось три штуки, зато спальных полок не было вовсе. Пелагейка подивилась: и не страшно водителю с ребёнком подбирать стопщиков? Конечно, они с братом — самые мирные и дружелюбные люди на свете, но на посторонний взгляд-то — просто помятые парень и девушка с большими рюкзаками. — На, — едва они уселись, девочка протянула Пелагейке смятый тёмно-зелёный листик. Та растерянно приняла подарок. — Понюхай, — велел ребёнок. Она послушно поднесла листик к носу и вдохнула терпкий пряный аромат, который привыкла ассоциировать с едой. Лаврушка! А ведь действительно, она растёт в Крыму на каждой улице! — Спасибо, — тихо сказала Пелагейка, не убирая листик от лица. Всю дорогу она вдыхала его запах — запах победы и триумфа — и глядела на разматывающийся под колёсами серпантин асфальта и на зелёные горы по сторонам, не вслушиваясь в разговоры Шуа и водителя. Только сейчас, на третий день пути, менее чем в ста километрах от цели, она ощутила, как чудовищно устала — и физически, и морально. Ехать автостопом интересно и весело, но необходимость подолгу стоять, ходить под рюкзаком, вести дружелюбные разговоры с водителями, продумывать маршрут и не ослаблять внимания выматывает куда сильнее подготовки к экзаменам, а короткого ночного сна не хватает, чтобы восстановиться. Интересно, каково Шуа — ведь на его долю пришлась основная часть усилий? — Как ты? — спросила она, когда водитель высадил их у автобусной остановки на окраине города. — Нормально, а что? — Он провёл по лбу, вытирая пот и заглаживая потускневшие и спутанные волосы назад. — Устал? — Устал, — улыбнулся он. — Но ничего, вот-вот уже будем отдыхать. Проехать на двух автобусах… Вдруг он прислонился щекой к светло-серой бетонной стене остановки и сморщился, будто глотнул горького. — Поверить не могу, — болезненно выдохнул Шуа. — Каждый раз — как первый. Мы доехали. Мы в Городе. Он распахнул объятия, и Пелагейка шагнула к нему, и они стояли, привалившись к тёплой шершавой стене и слегка покачиваясь под размеренный шум машин. Ей тоже не верилось, что они доехали, преодолели, намазали на хлеб эти полторы тысячи километров, что уже сегодня она попробует море на вкус. Место было совершенно непримечательное: широкое шоссе, разделённое посередине полосой чахлой травы, кустики по обочинам, непонятные одноэтажные строения вдалеке, низенькие холмы на горизонте — словно и не покидали Подмосковья. Трясясь поочерёдно в двух автобусах — в одном удалось сесть рядом с маленькой благообразной бабулей, в другом пришлось стоять вместе с Шуа над рюкзаками — она в полной мере ощутила свою чуждость, отделённость от окружающих. Автобусы наполняли ярко накрашенные девушки в босоножках на каблуках, толстые мужчины с красными, обгоревшими шеями и руками, увешанные пакетами с фруктами мамы с малышами в панамках, бледные подростки, одетые в чёрное и передвигающиеся кучками, старички с въевшимся в морщинистую кожу загаром. Отдыхающие, прибывшие сюда на поезде или самолёте, живущие в гостинице или съёмной квартире, добирающиеся в этом автобусе до пляжа, ездящие по экскурсиям, а вечерами выходящие гулять на набережную — так и она проводила отпуска с мамой в прежней жизни. Местные жители, привыкшие к наплывам туристов, выбирающиеся на море дай бог один раз в сезон, вросшие в этот город широкой сетью корней, знающие его, как собственную кухню. И те, и другие — чистые, отдохнувшие, цивилизованные, ночующие в мягкой кровати под крышей, в человеческом доме с современными удобствами. А они с Шуа — пропотевшие, заёбанные долгой дорогой, с колючками в немытых волосах, одетые в пожёванные и запылённые футболки и штаны, с огромными грязными рюкзаками, — едут на побережье, чтобы жить там, почти на пляже, в палатке несколько месяцев, готовить еду на костре, мыться под дождём, стирать в море, ходить в туалет в кусты… Мимо проносились площади, памятники, кафешки с летними верандами, гостиницы, магазины, рынки, даже море несколько раз мелькнуло — настоящее, лазурно-синее, в белых шапках барашков. Потом вокруг зазеленел частный сектор, показались островки покосившихся деревянных домишек, обнесённые заборами разной степени хлипкости, одна за другой появлялись вывески разных СНТ и ДНП, порой попадались серые замусоренные громады брошенных строек, автобус всасывал и изрыгал потоки пассажиров, а Пелагейка с братом всё ехали и ехали. Наконец Шуа сообщил: — Следующая — наша. Они вышли вместе с толпой туристов у двухэтажного кирпичного дома, совмещающего в себе кафе-бар и магазин. Шуа быстрым шагом взобрался на невысокий холм и почти побежал по его бесплодной песчаной поверхности прочь от дороги, за дом. Пелагейка поспешила следом — и едва не врезалась в него, замершего на краю обрыва. Далеко внизу, под скалистыми обрывами, топорщившимися кустами жёсткой травы, расстилалось необъятное море, чуть выгнутое дугой на горизонте, светло-бирюзовое у берега, темнеющее вдали, с изумрудными пятнами подводных островков. Выше моря, разделяя его на бухты и заливы, раскинулась зелёная полоса, исчерченная жёлтыми тропинками, кое-где среди деревьев заметны были яркие палатки и тенты. В лицо ударил упоительный солёный ветер, и ветер этот наконец-то разогнал тучи, и над ними с братом загорелось клонящееся к закату солнце, позолотило всё вокруг, и Пелагейке казалось, что лучи ласково гладят её по щекам.