мотыльки

дэхён говорит, мол, я здесь. посмотри на меня. вот он я - прямо перед тобой, и только руки протяни - обязательно коснёшься. я здесь, говорит, и никуда уже не денусь. химчан, конечно же, его не слышит. но он всегда где-то мнимо рядом (и этого достаточно). иногда от него тянет почти потусторонним холодом - словно вышел из другого мира и смотрит теперь на всё удивлённо и не понимает, как же он оказался здесь - или ноги сами привели, или в том зазеркалье для него больше не осталось места. (есть ли оно хоть где-нибудь вообще). дэхён говорит: - зато моё место рядом с тобой. где бы ты ни был. куда бы ни шёл. и твоё тоже обязательно найдётся. химчан рассеянно кивает, как будто услышал, и откидывается на спину. его холод стелется по подушкам и смятым простыням, оседает на коже и невидимым инеем прилипает к кончикам пальцев. дэхён касается и чувствует его на своих собственных, и забрать бы хотя бы толику, отдать своё тепло, которое давит изнутри огненным жаровым комком, не способное выплеснуться куда бы то ни было. дэхён в пустоту просит: позволь мне. сцеловывает снежинки с холодной кожи, греет горячим дыханием ладони, но если в ледяную клетку заточено само сердце - есть ли смысл греть то, что всё равно скоро замёрзнет снова? - это ничего страшного, химчан. всем нам бывает холодно. всех когда-то зовут по имени, а они не слышат. это всё в порядке и так бывает (и проходит). у химчана - нет. потому что в те льды вроде арктических или, быть может, ещё холоднее погружён весь он сам с головой - застывший, оцепеневший и не способный сопротивляться. - это ничего страшного, - говорит дэхён, но всё равно чувствует себя как будто под плотным прозрачным куполом, и хоть насмерть разбейся о прочные стены - не выбраться всё равно. дэхён, конечно, не насмерть. кто виноват в том, что перед ним целые слои из непробиваемого даже свинцовыми пулями стекла, что химчан его попросту не слышит сквозь эту толщу, сквозь все помехи и шумы? как самое сломанное, но почему-то всё ещё работающее радио, которое некому починить, а дэхён не умеет. химчан говорит что-то, а его руки совсем не теплее. дэхён накрывает их своими, большими, мягкими, горячими, и ты только почувствуй меня, ладно? я настоящий, я живой, я прямо здесь. совсем близко. он наливает им обоим по большой чашке чёрного чая, крепкого, ароматного; себе две ложки сахара, а химчан пьёт совсем без него и ненавидит по-другому. они разговаривают до поздней ночи, и даже кажется, что вся живущая и разрастающаяся в химчане северная зима заходится трещинами и надломами и вот-вот растает, но. он улыбается не потому что хочется, а потому что надо, и складывает буквы в слова и предложения по той же причине. - расскажи мне, - тихонько просит дэхён, - всё, что посчитаешь нужным, обязательно расскажи. химчан опускает в пустую чашку глаза. в нём так много замёрзших океановых вод из невыраженных эмоций, пережитых событий и людей, оставивших следы, которые ничем не сгладить и не убрать, которые как самое настоящее выжженное клеймо, что если стирать, то вместе с кожей. в нём так много того, о чём он молчит, и как бы не оказаться в итоге погребённым под всем этим давящим, тяжёлым, многотонным. он пожимает плечами. - мне совсем нечего, - и смотрит на что угодно - только не в карамельные радужки полных напрасной надежды глаз. как же объяснить этому глупому мальчику, что незачем даже пытаться. как объяснить, что выхода - нет? не предусмотрено. только не для него. (и разбейся ты хоть насмерть о дурацкие прозрачные стенки) словно грёбаные мотыльки, которых дети ловят летними вечерами в банки, которые бьются о стеклянные грани раз за разом и будто не понимают - закупорили крышками так, чтобы даже воздуха не осталось со временем. кричи не кричи - без толку вообще всё. только задыхаться от острого недостатка кислорода. дэхёну хочется считать по-другому и верить тоже - в другое. он просит, умоляет, прижимается близко-близко, так, чтобы пальцы самым волшебным образом вплетались в волосы, а губы согревали чужие, он целует, шепчет, бормочет, и умоляет, и просит. ну почему ты не понимаешь. ты всё ещё меня не слышишь? я так сильно хочу тебе помочь. - дай мне время, - просит химчан. говорит, вот пройдёт чуть-чуть, и он обязательно сможет. радио не сложно починить, а стены всего лишь стеклянные, пусть и прочные. говорит, что всё получится, а выход. до него, на самом деле, потерпеть совсем-совсем немного. он говорит, а дэхёна швыряет от этих слов, обжигает и выкручивает. он - пылающая и саднящая щека, по которой врезали сильнейшей пощёчиной, будто со всем огромным желанием сделать как можно больнее. химчан лжёт до смешного неумело, потому что сам ни капельки не верит в то, что произносит, и словно сил в нём не осталось даже на то, чтобы заставить поверить в них хотя бы другого. он замыкается в себе, закрывается в квартире и практически не выходит из комнаты, и у этого обещанного обманчивого совсем-совсем немного истекает срок годности несколько раз. дэхён ни о чём не спрашивает, но по-прежнему - рядом, в отличие от химчана, который - мнимо. в кружках, оставленных на прикроватной тумбочке, остывший чёрный чай без сахара, крепкий и ароматный. химчан держит ещё одну в своих ладонях, обхватывает гладкие бока и, если честно, куда больше он любит кофе, а ещё больше - хорошее вино, но у дэхёна в квартире есть только этот самый чай, который он ежедневно заваривает для него самостоятельно и терпеливо оставляет дымящиеся кружки рядом с постелью. всего на долю секунды химчану кажется, что что-то дёрнулось, как будто от огромного внутреннего айсберга откололся кусок и превратился в солёную частицу талого моря (а после снова застыл и оброс ещё большим слоем толстого льда). - мне не хватает воздуха, дэхён, - почему-то однажды признаётся он, глядя вниз, в пол, и как будто, разорванный на части, готов упасть прямо туда, где только что стояли дэхёновы ноги. я всего лишь не могу дышать. он неопределённо пожимает плечами и больше не говорит ничего вообще. дэхён рвётся наружу всем своим естеством, бьётся изнутри своих стен, как огромное пульсирующее и кровоточащее сердце, и если бы он мог, то с радостью обменял бы собственный воздух, тот самый спасительный кислород, необходимый для выживания, наверное, в каждом из возможных миров, на взгляд в черноту космических зрачков, в которых больше бы не осталось ничего из того, что разрушительнее самых сильных атомных взрывов. - химчан, - тихонько зовёт дэхён, но в ответ не слышит даже осточертевших помех или чего бы то ни было ещё. купол больно давит сверху на голову и на плечи. дэхён, конечно, не насмерть. (а жаль)