мотыльки

- я не до живу до тридцати, - говорит ёнгук. и смеётся. наверное, его размажет по асфальту летящий из темноты грузовик, огромный и ослепляющий своими фарами, или толпа пьяных подростков вонзит ему нож под рёбра в одной из подворотен, и он умрёт от потери крови, потому что никто вовремя не придёт на помощь, а может, он попросту пустит себе пулю в лоб из старого пистолета, сидя у стены в закрытой маленькой комнате, не сказав никому ни слова, не предупредив, не оставив предсмертной записки. вариантов, на самом деле, целая куча. химчан молча сидит рядом, слушает и верит каждому. как тут не верить - ёнгуку двадцать пять, он залпами пьёт подаренный кем-то хеннесси и почти ничего не рассказывает, но будто бы взгляда мало, чтобы понять абсолютно всё. он исхудавший практически до болезненного, редко появляется дома и ещё реже улыбается. разве что смеётся вот так вот тихонько себе в стакан, каждый раз почти шепча что-то о своём будущем (которого не будет), и каждый раз это что-то на грани. химчан сжимает под столом кулаки, мечтая врезать то ли ему за все эти слова и за этот смех, от которого стынет в жилах кровь, то ли себе просто за то, что он такой вот мудак, который позволил всему этому происходить. запустил слаженный механизм, ведущий прямиком в ту самую непонятную темноту с демонами и собственными страхами. и ночными кошмарами, после которых ещё долго страшно закрывать глаза. - прости меня, - хрипит он, а ёнгук пожимает плечами и качает головой. в чём твоя вина, химчан. это как извиняться за то, что взял в руки когда-то уже разбитую и без клея собранную обратно вазу, а она, конечно же, осыпалась осколками сквозь неловкие пальцы. он не говорит ни слова, допивает последние капли и уходит непонятно куда. химчан не идёт следом только потому, что знает, что он обязательно когда-нибудь вернётся, и в следующий раз находит его замершим и задравшим голову к небу рядом с подъездной дверью их многоэтажки. длинные дни и недели спустя, но почему же не меняется вообще ничего. химчан издалека наблюдает за чужой ссутулившейся фигурой, и больше всего на свете хочется развернуться и бежать так далеко, как только можно. мир в очередной раз разлетается на составные части, на осколки, на атомы, падает к ногам, а ёнгук стоит прямо в эпицентре, стоит, смотрит и пытается хоть что-то словить руками. вот это, химчан, когда-то было тобой, а это - домом, в котором мы вместе жили. а кусочек, который сыплется совсем мелкой острой крошкой - я сам, стёртый в пыль, как будто однажды проглотил водородную бомбу, и она рванула изнутри, потому что не могла не. ёнгуку кажется, что под ногами крошится асфальт. что космос летит вниз, что с него сыпятся звёзды. что луна раскалывается пополам и беспомощно катится по иссиня-чёрному небосклону. химчан становится совсем близко, обнимает со спины, утыкается куда-то между шеей и плечом, ёнгук чувствует, как крепко обхватывают его тело чужие руки, чувствует, какой химчан тёплый, наверняка ещё сонный совсем, и он не уверен, что смог бы выдержать, произнеси тот хоть слово. просто пустить пулю в лоб - вот что такое самое настоящее спасение и избавление от того, что в нём так болит и нарывает. выстрелить, наверное, было бы в самом деле здорово, вот только химчан его без всяких пуль - навылет, до сквозных дыр и кровавых отметин, и знает ли он, что смертельнее оружия попросту не существует? ёнгук поворачивает голову, поднимает глаза, смотрит впервые за долгое время прямо, в упор и настолько пристально, что сложно не отвести взгляд. химчан не отводит, он привык и не к таким, он смотрел на него столько раз, что невозможно сосчитать и не сбиться. молчи, пожалуйста, только молчи. - не доживу, - говорит ёнгук, - даже до тридцати. что-то с громким и протяжным хрустом надламывается - и непонятно, в нём самом или в химчане, который зажмуривается до разноцветных точек перед глазами, впивается в чужую футболку пальцами и изо всех сил надеется, что в том самом пистолете останется пуля и для него. почему же оно всё именно так. протягиваешь руку, чтобы вытащить, а оказывается, что ты тот, кто самолично толкает каждый раз, окунает и топит во всех этих бурях и смерчах, оставляя на самом дне с многотонными железными камнями на шее. обратно - никак. в глупых и безнадёжных попытках спасти можно разве что утонуть следом. ёнгуку двадцать пять, и когда смотришь на него, кажется, что он умер уже давно. разлетелся на грёбаные атомы вместе со всем своим миром вокруг, раздавленный, как от бесконечного давления океана под толщей холодной штормящей воды, задохнулся без воздуха в пространстве без кислорода, погряз в своей пустоте и во всём том, чем безнадёжно пытался её заполнить. он смеётся и ломает химчану кости этим смехом, ломает его целиком, уничтожает вообще всё, и лишь бы можно было исправить хотя бы что-нибудь. он смеётся, а химчану до потери пульса страшно.