мотыльки

дэхён задёргивает шторы - ткань плотная, и в комнате становится совсем-совсем темно, как самой глубокой ночью, разве что без луны, без звёзд, без млечного пути над головой, без космоса и застывших в нём планет. как самый настоящий вакуум. (и жизни в нём существовать не должно, но.) - что же мы делаем, а? снова. у химчана прохладные руки (и это, кажется, не меняется). он трогает ими плечи, шею, чувствительную кожу под волосами - словно приложить к щеке жестяную банку газировки из холодильника знойным летом. дэхён - он ведь распалённый, горячий, пламенный - мальчик со сверхвысокой температурой тела и аномальными показателями ртутного столба; таких обычно тоже не существует. тогда кто же я? химчан целует его и говорит (снова), что он реальнее всего остального, горячее, ближе, и если его нет, значит, и он, химчан, тоже вымышленный. а если честно, то какая, господи, разница. наложенные друг на друга звуки сердца словно чей-то неумело созданный бит - корявый, неровный, негармоничный; дэхён - мальчик, которого не существует, но живой и правдивый, а ещё взрывной, раскалённый, как поверхность солнца (с такими же ядовитыми лучами вроде ультрафиолета), а химчан - как меркурий, близкий и холодный, когда вдали, вот только совсем без атмосферы и какой-либо защиты. мол, разрушай меня, питай своим ядом вдоволь, всё равно от силы притяжения никуда не деться. ну, так уж вышло. огромное обжигающее светило и податливая (мёртвая) маленькая планета с пустынями и серой безжизненностью, банка, блин, из-под газировки, которую к щеке когда-нибудь в середине июля. - не уходи от меня, пожалуйста. химчан поджимает губы и отводит взгляд. то, что было раньше, - оно никуда не делось и останется с ним навечно, закопанное, захороненное лучше всяких капсул времени и прочей ерунды; недомолвки, недопонимания, ссоры, как из кинофильмов - где битая посуда, а осколки остаются вовсе не от тарелок, картинные заламывания рук, снесённые с петель двери, бесконечные попытки расстаться и снова сойтись. оно запылится и заветрится когда-нибудь обязательно. не сейчас, когда всё обнажено и будто заново распято, когда из открывшихся стигмат сочатся незабытые обиды и раздирающая грусть, что всё снова именно так, но я ни о чём не жалею. вот совсем. дэхён смотрит на него так долго, что щиплет глаза (ты, наверное, врёшь?), и думает о том, что яда в нём куда больше, чем тепла, и что если он однажды остынет, разрушать не перестанет всё равно. прости, говорит, я не специально. я не хотел и не хочу (это ведь ты), а как прекратить - не знаю. химчан не знает тоже и не хочет, потому что даже если исчезнет тепло, даже если от токсичных всплесков на той поверхности не останется и воспоминаний - притяжение никуда не денется (и не позволит ему унестись в далёкое космическое пространство). ты, дэхён, солнце. чёртов центр планетной системы, и разве можно с этим что-либо сделать?.. фантомная дверь на выход на таком расстоянии, как если бы сотни звёзд разом выстроились в парад планет - в настолько длинную линию, что преодолеть её не хватит и жизни - ни его, ни дэхёновой, ни сразу обоих. но стоит ли даже пытаться? - оставайся сегодня у меня, хорошо? (прости.) и завтра тоже никуда не уходи. (мне так жаль.) и больше никогда вообще. химчан медленно кивает, просто потому что и через грёбаную тысячу лет останусь. а ты, ну, разрушай меня. раз-ру-шай. ты, дэхён, солнце. а меркурий без солнца мёрзнет и покрывается стальными льдами, вот и всё. там за окнами ещё, наверное, даже не вечер, а в комнате с плотно задёрнутыми шторами - нечто темнее, чем ночь. абсолютный, чёрт возьми, вакуум. место без кислорода, без света, без н_и_ч_е_г_о. тёмная пустота, и жизни в ней не существует. (так почему мы ещё дышим?)