Трудные люди.

      Если темнота — это лишь покрывало, укутавшее мои веки, то головная боль — гильотина замедленного действия, разделяющая голову и плечи. Чувствую покалывание в районе висков, ощущение, будто все артерии, вены, капилляры — маленькие железные дороги, вдоль которых едут вагоны боли.       Темнота есть, но есть ли я? Может я чей-то сон, плод воображения. Но ведь я чувствую боль. Боль подтверждает факт моего существования.       Медленно открываю глаза. Светлые тона помещения ослепляют, жмурюсь, моргаю, привыкаю к этой белизне. Пытаюсь приподняться хоть немного, чтобы лицезреть что-то помимо потолка.       Мама, мне хочется, чтобы ты была рядом и гладила мой лоб так же, как это было в том времени мятного цвета, в тех теплых мгновениях из моего детства, хочу, чтобы прикосновения твоих ласковых ладоней заменяли эту дикую боль в моей голове на нежность. Твой голос, твой мягкий голос, который въелся в мою память вместе с той колыбельной, что ты пела мне перед сном. Именно в то время я начал любить ночи, именно ты помогала мне не бояться темноты.       Забираюсь на подушку чуть выше, такая слабость в теле, каждое движение дается с трудом.       На тумбе рядом с больничной койкой стоит прозрачная ваза. Она наполнена не цветами, а кленовыми ветвями. Яркая оранжевая листва выбивается из общей атмосферы комнаты. Из мусорного ведра, расположившегося у двери, торчат засохшие бутоны роз и завядшие лилии.       Смотрю на свои руки. Они всегда были такими бледными? Почти сливаются с цветом накрахмаленной наволочки.       Он, в своей толстовке, цвет которой схож с окраской еловой хвои, спит, сидя на стуле, устроив верхние конечности и голову на подоконнике. Его мирное лицо повернуто в мою сторону, такое уставшее, оно приобрело еще более болезненный вид, чем в нашу последнюю встречу. Осенний ветер пробирается из открытой форточки в помещение и играет с прядями его волос.       Темные от размазанного черного карандаша веки дрогнули. Вероятнее всего мне лишь показалось, но он издал звук, похожий на недовольное мурчание, прежде чем окончательно отойти от сна. Взгляд глаз цвета абсента устремился на меня.       — Ты проснулся.       — Ты тоже.       — Я позову врача, — говорит отреченно, направляясь к двери.       — Не уходи, — сдавленный шепот. — Моя голова болит очень сильно.       Останавливается. Поворачивается ко мне, подходит к кровати, наклоняется.       Когда он выходил из палаты, я все еще чувствовал легкое касание губ в районе лба.

***

      — Так, отлично, — сказала дама бальзаковского возраста в белом халате, туго перетянутом поясом на талии, измерив давление, проверив капельницу и осмотрев мои глаза. — Теперь несколько простых вопросов. Как тебя зовут?       — Брайан. Брайан Молко.       — Сколько тебе лет?       — Восемнадцать.       — Сколько будет два умножить на два?       — Вы издеваетесь?       Женщина со смехом встала со стула, написав насколько строк в медицинской карте, и направилась к двери.       — Жить будет, — подытожила она уже у выхода, глянув на Вилле. — Ну и напугал же ты нас, Брайан Молко.       Хлопок двери.       — Как твоя голова?       — Уже лучше.       Молчит. Цепляется взглядом за все предметы местного интерьера, лишь бы не смотреть на меня.       — Вилле, что произошло?       На самом деле, я хочу спросить, почему он здесь, но по необъяснимой причине не решаюсь.       — Ты не помнишь?       — Помню, что был с Джейн и Стефаном, мы, вроде, собирались расходиться, дальше туман.       Краткий вздох.       — Вы попали в аварию. Приближались к перекрестку, из-за поворота выехал грузовик, водитель рванул на красный, не ожидал, по его словам, что в такое время в этом районе кто-то тоже бодрствует за рулем. Стефан не успел свернуть, столкновение, перевернутая машина.       Словно пятна ярких акварелей на балом листе в моей памяти вспыхивают воспоминания того утра.       — Что с ними? Как Джейн? Как Стеф?       — У Стефана сломана рука, Джейн отделалась парой ссадин и синяков. Их давно выписали.       — Давно? Подожди, сколько я уже здесь?       Потирает переносицу, видно, как он напряжен, этот разговор дается тяжело не только мне.       — Ты пролежал в коме двенадцать дней.       Сразу вспомнилась передача, которую я видел в детстве. Там люди, вышедшие из комы, рассказывали о том, как видели Рай, Ад, пили чай с Богом и несли прочую ахинею. На самом же деле за границами этой реальности нет ничего. Лишь темнота, теперь я знаю это.       — Что с водителем?       — Так просто? Люди, когда узнают, что были в коме, обычно расспрашивают о своем нынешнем состоянии или проявляют хоть какую-нибудь реакцию, — говорит с ухмылкой, но она быстро сходит с его лица, которое вмиг принимает серьезный вид. — Он признался, что ехал на красный, Стефан сознался, что был в состоянии алкогольного опьянения. Решили замять все это, — черты его помрачнели. — Но твоя мать настаивает на судебном разбирательстве.       — Мать? Моя мама здесь?       — Она приехала через день после произошедшего, неделю из больницы не выходила, врачи были насторожены тем, что если она не начнет отдыхать, то ей самой придется ставить капельницу. Она приходит после полудня каждый день, сидит рядом, напевает какую-то песню. Скоро вы увидитесь.       — Это от нее? — указываю взглядом на ветки в вазе.       — От Джейн.       — Я догадывался.       Молчание.       — Есть еще вопросы?       — Нет.       — Тогда я пойду.       — Стой! — вырывается из меня, когда ладонь Вилле накрывает дверную ручку. — Почему ты здесь? Почему никого из них здесь нет, а ты есть?       Представьте, что человек создал карандаши цвета чувств. Улыбка, которая послужила мне ответом, была бы нарисована нежностью и горькой грустью.

***

      Легкие прикосновения тонких пальцев, мягкий голос, убаюкивающий, успокаивающий.       — Мам…       — Брайан, хороший мой, — рука продолжает скользить по моим волосам, заставляя тонуть в нежности, которой мне так не хватало.       — Я не заметил, как уснул. Я скучал.       — Я тоже, я тоже.       Нам с ней нужно о многом поговорить, но не сейчас, пусть этот момент задержится, даст прочувствовать, насладиться.       Прошел не один час, прежде чем мы вернулись к беседе.       — Давай я заберу тебя отсюда? Уедем в Шотландию, в Данди. Помнишь, мы бывали как-то раз в том уютном доме, где я провела свою юность? Мы еще можем стать настоящей семьей, дай нам шанс.       — Он никогда не станет частью моей семьи.       — Он не станет частью и моей семьи. Я ушла от твоего отца.       — Что? Когда?       — Мне стыдно говорить тебе об этом сейчас, особенно после того, что с тобой стряслось. Мы развелись месяц назад.       Не знаю, как реагировать. Все детство я мечтал об этом, я готов был кричать о своем желании кому угодно, лишь бы оно воплотилось в жизнь. И вот. Свершилось. Только я уже сломлен, моя психика уже расшатана, никто не вернет мне года детства, никто не заплатит за пролитые слезы, синяки, кровоподтеки, ссадины и раны, никто не вернется в прошлое и не спасет маленького мальчика, у которого есть жилплощадь и люди со схожими ДНК, но нет дома и семьи.       — Какой смысл? Какой смысл было делать это теперь? Почему ты не звонила, почему не приехала раньше?       — Ты ведь знаешь, что мы с ним давно уже не испытываем любви друг к другу. После определенного момента, после осознания подобных вещей люди продолжают держаться вместе лишь из-за того, что боятся одиночества, — на щеке ее сверкнула слеза. — Я ухватилась за эту тварь из-за удушающего страха. Я боялась остаться одна. Брайан, прости меня, если сможешь, — она прикрыла лицо рукой.       Будь это кто-то другой, я бы решил, что этот некто пытается давить на жалость. Но передо мной сидит сейчас такое же сломленное и разбитое существо, каким являюсь я сам. Я чувствую ее боль, я понимаю, почему она прячет покрасневшие влажные глаза.       — Мам, ты никогда не будешь одинокой. Мы есть друг у друга.       Сказав это, я притянул к себе ее свободную руку и оставил поцелуй на нежной коже.       — Спой мне еще.       И она начала петь. Ту самую колыбельную из моего детства, не скрывая приподнятые уголки губ, изредка всхлипывая. Слезы продолжали катиться по ее щекам, но где-то внутри она испытывала теплое счастье.

***

      Спустя десять суток наступил день моей выписки. Ни Джейн, ни Стефан не навестили меня ни разу после того, как я пришел в себя. Вилле тоже больше не объявлялся.       Это время я провел с мамой. Мы погружались в мир прошлого и искали самые приятные моменты.       Послезавтра она уедет в Данди. Она уедет без меня, но нет, не в одиночестве, а в окружении новых воспоминаний, где мы рядом, где мы улыбаемся, с новыми силами, целями и стремлениями.       Сейчас она на пути к городу, из которого несколько месяцев назад я так отчаянно сбежал. Ей нужно забрать свои вещи, при этом избегая новых ссор с моим ебанутым отцом. Мы попрощались без слез и наигранных эмоций, у обоих была легкость на душе. Последние объятия я бы сравнил с запахом карамели, они были очень приятными.       Окончен заключительный осмотр. Я свободен. Октябрьский ветер гладит кожу моих щек своими прохладными руками. Под ногами приятно шуршит опавшая листва.       Хоть я и не люблю общественный транспорт, исключая ночные поездки в пустых автобусах, пришлось добираться на маршрутке.       Остановка, на которой я вышел, находится в нескольких минутах ходьбы от моего дома.       Захожу в ближайший киоск, покупаю сигареты.       Как же давно я не курил, делаю глубокую затяжку, задерживаю дым в легких, выдыхаю. Хочется расплыться, замурлыкать, это удивительное наслаждение — выйти из клетки.       Я иду, довольствуясь той самой чарующей погодой, когда ветер не слишком холодный, так что можно привычно загнуть рукава кофты, солнце не слишком яркое, прикрытое легкими облаками, так что можно приподнять голову и не жмуриться, при этом восполняя нехватку никотина.       Где-то внутри царит надежда, что на ступеньках крыльца я увижу силуэт цвета сирени.       Но ожидания себя не оправдывают, захожу в дом, такой пустой, ни капли жизни. Наверное, в этом и есть смысл одиночества: когда рядом нет никого, то и все, что тебя окружает, перестает иметь значение, становится слишком обычным. Да, у каждой вещи по-прежнему есть своя история, но она бессмысленна, если ее некому рассказать.       В холодильнике фрукты крайне несъедобного вида, какие-то банки с маринадами. Тошнит от этого, просто делаю кофе.       К чему я возвращаюсь? К завариванию растворимого дерьма, головной боли, жалости к самому себе?       Все же, у каждого из нас бывают времена, когда даже самая незначительная мелочь ранит.       Произошедшее для меня не мелочь. Почему они не пришли?       Жалкий, оставленный на съедение своим же мыслям.       Беру кружку с напитком, нехотя шагаю в комнату. Взгляд устремляется на ту самую картину, где мы с Джейн стоим посреди деревьев, одинокие, но нашедшие друг друга. Я должен бороться за это.       Отпиваю немного темной жижи, чертыхаюсь, слишком горячо. Выкладываю вещи из рюкзака. В больнице выдали справку, сказали, что могу отсидеться еще какое-то время дома, прийти в себя. К черту.       Принимаю душ, смывая с себя больничный запах, после ванны сразу падаю на диван. Укутываюсь в одеяло, так уютно и тепло, теперь я прочувствовал свою обитель, я дома. В голове мысль о том, что нужно поскорее погрузиться в царство Морфея, выспаться, ведь беспощадный будильник разбудит меня рано. Первым химия.

I will battle for the sun And I won't stop until I'm done