Stitches

Чонгук тормозит у дверей на пару длительных секунд и нервно сжимает челюсти, наполнив легкие воздухом с легким оттенком этилового спирта. Его почти не мутит от этого, все мысли занимает другое, намного более важное сейчас. В комнате стоит мертвая тишина, ни единого постороннего звука, будто бы весь мир вдруг решил замолчать, словно вся жизнь остановилась, и даже Тэхен, кажется, совсем перестал дышать. Если честно, Чонгук и сам не знает, что за фигню вытворяет. Он не успевает следить за своими решениями и действиями, просто делает, не подумав, так, как, чувствует, будет лучше. Все происходит словно во сне, и Гук следует скорей инстинктам, чем здравому рассудку. Он медленно оборачивается на удивленного Тэхена, что уже успел подорваться с места и встать на подкашивающиеся ноги, который смотрит удивленно и немного испуганно, самую малость. Но, скорее, ожидающе. И Чонгук быстро сокращает между ними расстояние, с удовольствием наблюдая за испуганной реакцией старшего. Тот дергается немного назад, но не отходит, а только смотрит пристально на приближающегося парня. Это не сон. Чонгук хватает его мягкое запястье, теплое и отчего-то немного подрагивающее, и лишний раз в этом убеждается. И лишь услышав сладкое и тихое, на грани слышимости: «Гуки», у Чонгука сносит крышу. Он охватывает бледное лицо Тэхена в свои разгоряченные ладони, в которых запястье Кима кажется совсем маленьким, а лицо — словно кукольным, и не ждет разрешения, целует, обводя пальцами острые скулы. И целует так, словно они не виделись не месяц, а круглые года, десятилетия, вечность. Такого произойти больше ни в коем случае не должно было, но… Чонгук подхватывает стройную талию и почти бросает на белые простыни больничной кровати, тут же устраиваясь между ног и прижимая Тэхена снизу. Тот дышит тяжело, смотрит из-под растрепавшейся чёлки абсолютно темными, блестящими и влажными глазами, от которых у Гука дух захватывает начисто. И вот, сколько бы они не сопротивлялись и не выделывались — снова постель, снова жаркие поцелуи, снова только они вдвоем, и теперь уже действительно больше никого лишнего. Чонгук припадает губами к пульсирующей жилке на шее, как действительно давно хотел, и замедленно, используя язык, скользит ниже, к ключицам, дуреет, пропадает в сладком тэхеновом запахе. — Кажется, я люблю тебя еще с первого дня… И младший верит, потому что, кажется, чувствует то же самое, потому что жгучий и обжигающий огонь в душе просто никак по-другому не объяснить. Его зажег Тэхен, и Чонгук плевать хотел на все свои стальные принципы. И не важно, что придется наступать на одни и те же металлические грабли — он будет терпеть вновь и вновь. Ради Тэхена это все можно вытерпеть с легкостью. Тэхен — его болезнь. Чонгук нетерпеливо снимает влажную игровую футболку, которая и так задралась почти до самой груди, позволяя рассматривать плоский подтянутый живот, светлую, словно фарфоровую, кожу, усыпанную россыпью родинок, и острые тазобедренные косточки, выпирающие над резинкой шорт. Серьезно, Чонгук готов умереть прямо здесь и сейчас только от этого. Потому что, наверное, просто не выдержит того, что будет дальше. Он долго возится с крепким веревочным узлом на шортах, который в слепую развязать оказалось почти нереально. Чертыхается, хмурясь, потому что не получается совсем, и Тэхен, хихикая, осторожно убирает руки младшего и развязывает узел сам, тут же снова откидываясь на подушки и прикрывая глаза. Его ресницы дрожат, а губы, которые Ким ежесекундно прикусывает, затем облизывая, темнеют и блестят от слюны. Чонгук засматривается на секунду, но уже в следующее мгновение припадает губами к набухшим соскам, вызывая у старшего первый тихий, но протяжный стон. Он везде оставляет небольшие синяки и тут же ласково зацеловывает их: отныне Тэхен принадлежит лишь ему, и Гук как никогда хочет чувствовать, хочет убедиться. Старший вовсю извивается под Чонгуком, словно тоненькая ленточка в руках истинного мастера, он зарывается обеими руками в шелковистые пряди младшего и постоянно стонет лишь одно единственное имя, желанное и возлюбленное. И они оба вздрагивают, когда сливаются воедино. Тэхен стонет громко, не сдерживаясь, откидывает голову назад и сгибает ноги в коленях, сжимаясь, от чего стонет уже Чонгук, лишь чудом остающийся в сознании, потому что, серьезно, от такого Кима делать это очень сложно. Дыхание перекрывает в один счет, потому что, кажется, что это и есть правильность, это и есть их прошлое, настоящее и будущее. Тэхен со всей силы впивается ногтями в крепкие плечи и затем обхватывает горящую шею Чонгука, притягивает к себе ближе в желанном поцелуе, наслаждается гладкой кожей, которая соприкасается с его собственной, начинающей медленно разгорячаться, опаляет чужие губы своим прерывистым дыханием. Чон знает — Тэхену очень больно. Он успокаивающе гладит его по дрожащим бокам, зацеловывает выступающие солоноватые слезы, катящиеся по раскрасневшимся щекам, и старается двигаться осторожнее, старается сделать хорошо не только себе, но и его Тэхену. Старший шипит, рычит, мечется по и без того уже смятым простыням, и, наконец, расслабляется и жмется всем телом, пытаясь стать еще на грамм ближе. Они смотрят друг другу в глаза и двигаются в унисон, жаркие, потные и завернутые в объятия, счастливые дураки. — Я тебя тоже. Очень сильно.

***

— Это не обсуждается, Тэхен, ты будешь жить вместе со мной, хочешь ты этого, или нет. Чонгук хмурится, кое-как побарывая желание сложить руки на груди, однако Тэхен, кажется, его даже не воспринимает всерьез. — Я всеми руками и ногами «за», ты же знаешь. Но только через неделю, я обещал помочь Намджуну с ремонтом в гостиной. Чонгук недовольно фыркает и отводит взгляд, утыкается куда-то ввысь, в небо, на котором сегодня ни единого облака. Большой палец левой руки нежно поглаживает теплые щеки лежащего на коленях Тэхена, сзади приятно дует летний освежающий ветер, смешиваясь с прохладными каплями воды городского центрального фонтана. — Вот вечно у тебя отмазки, — он игриво оттягивает щеку и еле заметно улыбается, когда Тэхен начинает ворочаться и протестующе отмахиваться. — Всю жизнь жил без меня и тут одну даже недельку подождать не можешь? Чонгук молчит, не отвечает, лишь переплетает их пальцы и снова смотрит вдаль, в пустоту. Тем временем в голове никак не укладывается, возможно ли вообще существовать без Тэхена. — Эй! — Чонгук морщится, брезгливо размазывает фонтанную воду по лицу, и слабо хлопает ладонью по тэхеновой груди, оценивающе осматривая позеленевшую жидкость за пределами бетонного края. — Ну, а чего ты замолчал, я же жду чистосердечных признаний. — Я же тебя сейчас в воду окуну. — Ну-ну, — хитро отзывается он, вызывает на поединок, и через мгновение на самом деле оказывается в фонтане, яростно поднимая взгляд на умирающего от смеха Чонгука. — Чон Чонгук!!! — Не злись, — он хватается за живот и сгибается от смеха, не в силах устоять на ногах: выражение лица Тэхена стоило бы заснять, будь у него заряженный аккумулятор на телефоне, — это освежающий душ перед ремонтом. В следующую секунду Тэхен, вовсю пыхтя, вылезает из-за скользкого бортика, на ходу нелепо поскальзывается, краснеет от злости, подтягивает повыше промокшие до нитки зеленоватые бриджи, и со всех ног догоняет убегающего Чона, шумно хлюпая по дороге липкими босоножками. Если догонит — будет очень и очень больно. Но Чонгук ни капли не боится. В какой-то степени даже забавно, что ранее умело убегавший от отношений Тэхен сейчас добровольно за ними бежит. Но вот какие красочные слова он при этом использует, можно оставить за пределами знаемого.