Stitches

Пронзительные крики бешеных фанатиков баскетбола и симпатичных мальчиков в обтягивающих шортах, которые, кажется, сегодня решили оставить без слуха добрый прилежащий к площадке квартал, оглушают, заставляя невольно поморщиться и отвести взгляд от маленького разноцветного фантика под соседним сидением. Чонгук слишком хорошо ощущает этот переход, даже мурашки по спине бегут. Игра началась. Чимин, очнувшись из состояния Морфея и вытерев вязаным рукавом тягучую слюнку у губы, подрывается с места и драпает на специальный балкон для болельщиков, прихватив с собой гигантский самодельный плакат, да так резво, что Гук и слова не успевает сказать. Друг доволен до чёртиков и взволнован до крайности, он с лёгкостью вливается в безумствующую толпу, и, кажется, становится самым ярким её представителем. Что, в принципе, очень даже объяснимо, потому что именно сейчас среди других игроков на поле выходит горделиво и уверенно Юнги, и Пак просто превращается в один огромный комок восторгов и высоких визгов. На самом деле, Чонгука не особо волнует, на чьей груди заблестит победная золотая медаль, и если говорить более откровенно — кроме бегающего по полю Тэхена его сейчас может заинтересовать лишь пролетающая тарелка НЛО. Да и то только если вдруг заденет серебряным боком или вообще приземлится прямиком на голову, чтобы уж наверняка. Нет, серьезно, Ким выглядит просто нереально круто, и Чон без стеснения пялится, не волнуясь о том, что его могут словить. И свисток на последний тайм. Есть небольшой волнующий риск, что именно после этого вечера Чонгук больше никогда не захочет увидеться с Тэхеном. Или Тэхен с ним, не важно. Риск, на самом деле, очень обоснованный и от этого слишком реальный, нависающий грозовой тучей над головой парня. И, вроде бы, это ничего, Чонгук с разочарованиями справляться сумел уже давно, но. У Гука две сущности: вечный забияка, что готов грубить налево и направо, и легкосердечный простак, что может влюбиться в человека за одну единственную искреннюю улыбку, как в книгах пишут — за десять секунд и несколько ударов сердца. Вот именно это с ним и случается, конечно. И что самое страшное — Чонгук замечает это с раздражающей ясностью — чувство собственного достоинства моментально растворяется в воздухе, когда на горизонте появляется Тэхен, и появляются новые, совершенно абсурдные, непонятные чувства. И было бы ещё полбеды, если бы они вдруг — ну, теоретически — оказались не взаимными, но если же взаимность присутствует, Гук с чистым сердцем может подписать себе смертный приговор. Судя по визгливому народу и резким режущим слух хлопкам, игра почти подходит к завершению. Слишком быстро, как Чонгук думает, и это немного сбивает с толку. Он старательно потирает виски, приподнимается с места, чтобы макушка спереди сидящего афроамериканца с просто поражающей воображение шевелюрой, прямо как в фильмах восьмидесятых, вот честно, не мешала обзору, и всматривается в центр поля, пытаясь сообразить, из-за чего поднялся шум. Конечно, в игре он понимает даже меньше, но не является кретином, чтобы уж очевидности не заметить. Дело оказывается в том, что игра остановлена, и народ, с плакатами и помпонами в руках, открыто негодует, яростно шумя раз в десять громче, чем раньше. Наверное, снова дурацкий перерыв, как-то отстранённо думает Чонгук. Но, прищурив глаза и поругав себя за забытые круглые очки на верхней полке шкафа, он фокусируется на сборище игроков, что бестолково толпятся прямо по центру поля, и вдалеке бегущей медсестре, что неуклюже размахивает гигантской медицинской сумкой, которая как-то комично смотрится в тонюсеньких руках девушки. И, серьёзно, лучше бы этим самым кретином был, потому что всё хуже, чем могло бы быть. Не долго собираясь с мыслями, Чонгук бросает охраняемые вещи и со спешкой спускается к Чимину на балкон, с ужасом наблюдая за девушкой, что вовсю колдует своими приборами над… Тэхеном. — Что происходит? — Тэхен, бедняжка, — Чимин орет во все горло, срывает голос, пытаясь перекричать громкие писки девушек под боком, — бежал-бежал, и вдруг ни с того ни с сего упал. А я ведь предупреждал, что кушать нужно плотнее, а то чего он ожидает с таким ужасным питанием! И Чонгук вспоминает, слишком неожиданно и резко, душераздирающую историю о больном сердце. «Я контролирую» — говорит тогда Тэхен, а младший, как идиот, пропускает всю серьезность мимо себя, даже не задумываясь о серьезных последствиях. С бешеной скоростью спускаясь по ступенькам, Чонгук зачем-то торопится к толпе, и ему совсем не важно, что двадцати четырех мужиков вполне хватает, даже с избытком, для переноса одного маленького тела — Гук просто не может скромно стоять в сторонке и не предлагать свою помощь, тем более, что по специальности он далеко не журналист, а, как бы глупо не звучало, врач. Да и вообще, когда-то они же были друзьями. И сейчас, когда Тэхену плохо, младший готов плевать на все свои принципы. Но весь запал Чонгука испаряется, словно не было его, и парень резко останавливается, не добежав каких-то жалких десяти шагов, и дышит загнанно, не в силах сопоставить картинку перед глазами с происходящим в голове. — Тэхенни, ты как? Ноги тормозят, прирастают намертво к металлической поверхности, а руки до боли впиваются в перила, белея в области костяшек под силой напряжения. Руки Хосока, красивые как для парня, с длинными ухоженными пальцами и отполированными ногтями, такие руки, которых у Гука никогда не было и не будет, эти руки, а не его, жилистые и с мозолями на обкусанных из-за вредной привычки пальцах, обвивают талию еле плетущегося на дрожащих несгибающихся ногах Тэхена, что обхватывает обоими руками чужую шею, и Чонгук чувствует себя главной героиней сопливого романа, в котором он оказывается третьим лишним. Это словно витает в воздухе, никто не говорит вслух, но понятно настолько отчётливо, что никакого подтверждения и не нужно. Хосок осматривается, будто ищет кого-то, и их глаза драматически встречаются. Да, по всем законам киношных клише, и, наверное, по-другому сейчас и быть не могло. Он так и ликует, приподнимая уголки змеиных губ: «Ты проиграл, Чонгук, убирайся». Но, на самом деле, Чонгук проиграл уже слишком давно, поэтому гнаться за первым местом бессмысленно. Он разворачивается и уходит, слишком ненужный здесь. Слишком не нужный Тэхёну.

***

— Ну и долго мне тебя еще ждать?! Серьезно, еще минута, и я твой пончик нахрен выкину! — озлобленно рычит Чонгук, скалясь, но, замечая на себе удивленные взгляды людей за соседними столиками, замолкает, утыкаясь взглядом на половину недоеденного им бургера на пластиковом сером подносе, и нервно потирает лоб, изо всех сил пытаясь потушить свой пыл. — Остынь, Чонгуки, дай поесть нормально, ты же знаешь, что дома меня теперь держат на одной петрушке, — защищается Чимин, жуя, и обиженно прижимает к себе еду. — И вообще, хватит на мне срываться, я же не виноват, что ты испугался Хосока! — Я не испугался, — Гук неконтролируемо долбит кулаком о край стола, не в силах больше сдерживаться от этих идиотских теорий заговора друга, после чего маленькая девочка за соседним столом хватает плюшевого мишку и со страхом прижимается к маме, во все глаза испуганно глядя на нарушителя спокойствия. — Ты вообще хоть разок подумай, о чем говоришь, а? Чимин, мы сидим здесь целых полчаса, запихивай свой калорийный пончик побыстрее, пожалуйста, пока его не засунул я, и пошли! — Знаешь что? — Пак поднимается со стула решительно, будто собирается минимум спасти галактику до обеда, и с видом оскорблённой невинности смотрит на разбушевавшегося Чона. — Можешь меня не ждать и идти куда хочешь. Чтоб ты знал, я думал пойти к тебе на ночевку, но раз уж такое дело — подожду Юнги, — он хватает сумку и, направляясь в сторону спортзала, кидает через плечо: — И пончики запихивай в других друзей, если такие у тебя найдутся. Гук раздраженно откидывается на спинку стула, складывает руки на груди, и в образовавшейся тишине недовольно смотрит в спину удаляющегося семимильными шагами друга. — Ну пиздец, я же сказал «пожалуйста», — кричит он вдогонку, и, когда Чимин скрывается в толпе шумных болельщиков, аналогично вскакивает с места и походкой убийцы топает в противоположную сторону. Ну и пусть. Пусть Чонгука оставят в покое все, ведь он такой ужасный, грубый и неуравновешенный. Такой надоедливый, паникующий и подверженный общественному влиянию. Плевать на всё. Ему бы сейчас пачку валерьянки и мурчащего котика под рукой, но до дома еще длинная дорога и забитые, душные автобусы, набитые толкающимися алкашами и ворчливыми людьми, что так и норовят докопаться. Младший расталкивает на пути покупателей у кассы, что мешают пройти к короткому выходу, и с каменным лицом игнорирует яростные комментарии в свою сторону, больно получая сумкой по заднице. Все нереально раздражает и выводит из себя. Хуже дня, чем этот, за всю жизнь просто не вспомнить. С Тэхеном не помирился, Чимина обидел, на белые кроссовки какой-то ушлепок наступил — жизнь прекрасна. И не хватает только для полного счастья еще Хосока, который дальше по коридору властно вжимает Джина в стенку, страстно кусая губы своего победителя. Сегодня Сокджин действительно принес огромную пользу, будучи хорошим нападающим с нереально высоким прыжком и двухметровым ростом, поэтому его Чонгук решает не калечить и одной рукой отпихивает в сторону, другой замахиваясь на парня Тэхена. Хосок должен был помнить, о чем ему обещал Гук и — как удобно получается — сейчас хочется втащить любому, кто раздражает его хоть на долю процента. Кажется, Чон знает наперед, куда прилетит первый кулак, поэтому молча, с ходу начинает защищаться, выставляя руки впереди и отмахиваясь короткими ногами. И как только Тэхен может терпеть такого карлика? — Сопляк, когда же ты нас в покое уже оставишь! — жалкие попытки оклемавшегося от шока Джина разнять двоих буйных парней оказываются провальными, поэтому тот со всего горла зовёт на помощь, продолжая хоть как-то помогать. — Я же тебя предупреждал… Парни безобразно катаются по грязному полу и меняют позиции, машут кулаками и выражаются трехмерным неразборчивым матом, который только приходит в голову. Джин действительно пытается помочь и это даже похвально, уважительно, но лучше бы ему исчезнуть с горизонта, если не хочет получить по очаровательной мордашке — за это Чонгук отвечать отказывается. — Прекратите, говорю, я вызываю полицию! Да хоть две полиции, с вертолетами и танками, думает Чонгук. Чтобы вышло совсем как по сценарию, с драмой в конце и слезливыми титрами о том, что фильм основан на реальных событиях. Разбитые губы, поломанные ребра, кровоточащие костяшки на руках — то, чего действительно желает сейчас душа, и не существует человека, кто в силах остановить ярость в его груди. Кроме… — Чонгук! — как резаный верещит откуда-то взявшийся Тэхен, и на спину Чонгука запрыгивает легкое тело, пытаясь оттащить бледные руки от синеющей шеи Хосока. И внезапно Гуку становится до невозможности страшно зацепить такого хрупкого и худого, невиновного, поэтому он медленно пытается разжать трясущиеся пальцы и с ужасом вглядываясь на фиолетовое лицо Хосока, что словно еще чуть-чуть, и лопнет. — Остановись сейчас же, ты же его убьешь! — Не лезь! — адреналин бил в виски, затмевая здравый рассудок с разумом в целом. — Да ты вообще знаешь, что этот хрен тебе изменяет уже целый месяц?! — Я знаю, придурок ты долбаный, мы давно уже расстались! По спине Чонгука бежит холодный пот, а в голове мгновенно становится пусто. Когда руки ослабляют крепкую хватку, Хосок, как ошпаренный, выскакивает из-под тяжелого веса и, громко откашливаясь, хватается за отпечатки на горле, приобнимая подбежавшего Джина за талию. На мгновение, на одно лишь короткое, пульсирующее под тяжестью момента мгновение, Чонгук замирает. Это сон, не так ли? Лучше бы сон, потому что в ином случае, младший предпочитает задохнуться или утонуть в глубокой реке, что находится возле здания. Слишком хреновая реальность просто не может быть ещё хуже, иначе всё это начнёт походить на фарс. Глаза останавливаются на избитом и слегка кровоточащем лице Чона, и тот почему-то тянет довольную улыбку, оценивающе наблюдая за позорной реакцией испугавшегося Чонгука. Неужели ему забавно? — Пожалуйста, пошли за мной, — просит Тэхен и идет в палату, в ожидании обернувшись и поджидая Чонгука у самой двери. Ноги затекли, колени гудят до невозможности, но младший медленно встает, чуть клонясь в сторону, и идет за Тэхеном. Да уж, лучше бы они просто посидели в парке, чем в итоге оказались в такой ситуации.

***

— Гуки, ну и что это было? — Ауч! Чонгук сидит на высокой больничной кровати, прогибая под собой белоснежные простыни, и морщится от неприятных ощущений: к кровоточащей ране у губы приложили спиртованную вату, с осторожностью проводя сверху вниз. Тэхен с внимательностью рассматривает яркие следы бессмысленного боя с Хосоком, недовольно хмыкает и качает головой, находя новые синяки — неужели волнуется? От каждого прикосновения, наполненного неожиданной лаской и бережливостью, невыносимо кружило голову и прерывало дыхание, мучало. Но Чонгук достойно терпит, не скулит — он мужчина, крепкий орешек — и с интересом рассматривает новый персиковый цвет и небольшую родинку на носу, что находится слишком и слишком близко. — Можешь считать, что я встал не с той ноги. И вообще, разве не тебя сейчас лечить нужно? Тэхен, ты же сказал, что твое сердце под контролем, так почему же т… — Это из-за погоды, давление называется, дурак, — перебивает его Тэхен и обрабатывает разбитые кулаки, из-за чего Чонгук снова тихонько шипит, нервно долбя ногой по металлической ножке кровати. — Эй, хватит уже менять тему, это в конце концов раздражает. — Я не… Тэ, это ты хотел со мной поговорить — вот сам и говори. Между ними наступило молчание, нарушаемое глухим стуком настенных часов. Секунды длились словно минуты, и Гук не может сказать точно, сколько ему пришлось рассматривать плинтус. — Без проблем, — все же нарушает тишину старший и прижимает мокрую ватку второй чонгуковой рукой. — Но после того, как я выскажусь, даже не смей молчать, или, честное слово, я тебя ударю. Чонгук не может знать наперед — найдется ли в его голове какой-нибудь логический ответ, но он одобрительно кивает, облизывая разбитую губу со слабым вкусом спирта. Тэхен уселся рядом и матрас под ним со скрипом прогнулся. — Если честно, не знаю с чего начинать. По идее, я должен объяснить, почему вел себя так целый месяц, но я и сам не знаю, почему. Я… — Давно вы расстались? — пытаясь сохранять каменное выражение лица, перебивает Гук. Он не уверен, интересует ли его еще какой-либо вопрос настолько сильно, как этот. — Почти сразу, как я у тебя… как мы с тобой… ночевали вместе… Чонгук, я и в правду хочу снова проводить с тобой свободное время, как тогда, — Тэхен пытается поймать взгляд Чонгука, что с интересом бродит по голубым стенам. — Но проблема в том, что я не могу больше с тобой дружить, и ты прекрасно знаешь почему. Чонгук тяжело задышал и только в этот момент, когда нужно сообразить быстрый ответ Тэхену, он по-настоящему осознает, как дико устал и попросту заебался. Заебался на столько, что хочется взять зимний плед, включить новый сезон американской истории ужасов и свернуться калачиком, не двигаясь около недели, если не больше. — Вот как. За ответ, похоже, не прокатило: Ким ждет ответа и потирает ладони, словно выжидает приговора. Чонгук вновь и вновь проклинает тэхенову глупую привычку ежеминутно облизывать губы; кровь под кожей кипит как сумасшедшая, и макнэ никак не может понять — в комнате поднялась температура из-за открытых окон, или на него так сильно давит присутствие хена. — Чонгук… Ким осторожно касается его локтя, словно вот-вот и заключит в теплые объятия, но схватить рукав не удается: Чон со скрипом слазит с кровати и уверенным шагом направляется к выходу, прислушиваясь к неровным вздохам за спиной. — Пожалуйста… Чонгук тянет короткую ухмылку. И щелкает замком на дверях.