Секунды

В моём затылке фальшиво играет скрипка. Надрывается и стонет, не попадая по нотам и не прерываясь ни на секунду. Мелодия зависла вокруг писклявой «си», время от времени отклоняясь от нее на четверть тона — и мне больно, я чувствую, как к моим ушам приливает кровь, и боюсь, что сейчас она хлынет наружу и начнет капать на мою подушку в голубой цветочек, а у меня нет другой; но я не могу заставить этого скрипача-садиста перестать играть. Резким forte скрипач стреляет мне в висок — на момент я жалею, что в его руках был не револьвер. У меня плохие нервы, и их не склеить изолентой, как отлетевшую от пульта крышку; изолентой можно склеить только мусорный пакет с моим телом, но в его руках был не револьвер. Не револьвер, а какая-то дешевая дрянь из фанеры, расстроенная и жалкая. Чувствую, как что-то стекает по моей шее, касаюсь её пальцами — ничего. Эта отвратительная мелодия станет моим полуночным гимном, ведь это не концерт в большом зале с мягкими сидениями. Я не могу встать и уйти, не дослушав, я не могу заткнуть уши или бросить в горе-музыканта полузавядшей розой, потерявшей половину лепестков и надломившейся в давке на входе в партер перед началом представления. Я не могу ничего. А он может — играть. И я вряд ли когда-нибудь пойму, почему ему так нравится нота «си», ведь он никогда не играет другую. А врачи говорят — остеохондроз.