Unhappy ending

В этот день не было дождя: небо голубое, без единого намека на облака, приятное мягкое солнце и легкий, ласкающий кожу ветерок. Где-то там, далеко, смеялись маленькие дети, а родители в тени деревьев наблюдали за своими драгоценными чадами. Этот день… был обычным. Таким же, как сотни других… Тяжелый деревянный гроб несут шестеро крепких и сильных мужчин, облачённых в иссиня-черный цвет. На лицах ни намека на улыбку — лишь застывшая скорбная маска. Крохотное тело в гробу — подтверждение, что ничто не вечно, что никто не вечен. Всему есть конец. И Старушка с косой, увы, несправедлива, обрывая нити жизни совсем еще молодых людей и укрепляя, натягивая до предела и без того тяжкую судьбу пожилых людей. У Смерти своеобразное чувство юмора. Траурная музыка лилась из обычных колонок: денег на оплату оркестра не было. Болезнь, рождение второго — теперь единственного — ребенка вытянуло из семейства Вуд все сбережения и вогнала в долги. Но это мелочи. Они не стоят особого внимания: ни сейчас, ни в будущем. Ричард — отец, который три дня назад потерял дочь. Отец, лишившийся любимого ребенка. Отец, утонувший в раскаянии и жгучем стыде. Горе разъедало его нутро, боль жгла грудь, а чувство опустошенности не покидало Ричарда ни на секунду. Он помнит тот день, когда его малышки не стало. Он помнит и никогда не забудет. ***

Жалко тратить время на сон. Ведь когда ты спишь, жизнь уходит.

*** Однажды утром Салли просто не проснулась. Так иногда бывает: люди закрывают глаза — люди не открывают глаза. Как после старой доброй Колыбельной*. Девушка сжалась в комок на кровати, подминая под себя одеяло. Грудь не вздымалась, веки не подрагивали, а кожа, и без того светлая на вид, превратилась в белый мрамор. Она не дышала. Все еще не остывшая, хранившая в себе остатки тепла, Салли сладко улыбалась, будто видела во сне нечто прекрасное, нечто удивительное приятное. И сжимала в ладошке край подушки. Вуд не мучилась. *** Священник читает молитву, а затем просит родственников произнести посмертную речь, пожелание покойнице доброго пути. Так надо. Это настоящее прощание. *** Салли садится на край кровати и легко касается заплаканного лица матери, не ощущая под кончиками пальцев родного тепла. Женщина выдыхает во сне устало. — Привет, мам. Мэри ворочается, но глаза не открывает. — Знаешь, у меня все хорошо. Жизнь по ту сторону не так уж и плоха, если научиться правильно воспринимать ее… — Вуд неловко улыбается, откидывая капюшон с головы. Золотые длинные волосы падают на плечи и ниже, на легкое белое платье. — Папе привет передашь? И скажи, что я ни капли не злюсь и не обижаюсь на него. Пусть не придумывает себе невесть что. Он не очень восприимчив для потустороннего мира, а ты — да, мам. И это не плохо, нет! Просто… ты до сих пор меня не отпустила. Как и бабушка, но она и не хочет прощаться, не хочет… забывать. А тебе нужно, ради Мэтта. Женщина всхлипывает и неосознанно шепчет: — Вернись к нам, вернись… Это подсознание шепчет свои потаенные желания. Мэри знает, что не заслужила просить подобное. Знает, что в последнее время была плохой матерью. Она пряталась, зарывалась в работе, а случайную, незапланированную беременность сочла даром Божьим. Своей отдушиной. Глоток свежего воздуха. Лучик света в дождливое утро. А забытая больная Салли… осталась одна. В своем крохотном маленьком мирке, где перерывы заполнялись не играми с другими детьми, а лекарствами и острыми иглами. Ее дочь умирала, пока Мэри гладила свой животик и напевала песни маленькому крохотному комочку внутри. Младший ребенок — любим. Старший ребенок — забыт. — Мам, полгода прошло. То, что лежит в гробу, уже не я. Как же мне вернуться к вам? Пути назад… никогда не было. И не будет. Салли поворачивает голову в сторону настенных часов: три пятнадцать (03:15*). Время, когда нечистая сила начинает бушевать, рвется из Ада и шепчет грехи на ухо. Вуд тоже в какой-то степени… потустороннее существо. Только не злое, скорее... нечто среднее, держащиееся на стороне. Девушка поднимается с кровати, не оставляя после ни единого следа своего присутствия. Как будто этот разговор был всего лишь сном, бредом затуманенного ума. — Я люблю тебя, мам. Салли снова целует мать в лоб: легко, совсем неощутимо. На прощание. Она знает, что больше никогда не увидит семью: отца, мать, младшего брата. В этот дом Банши* не придет. Не сейчас, не через долгие годы. Здесь некого оплакивать. — Мне долго тебя ждать? — доносится раздраженный голос Сайфера из гостиной. — Сказала всего на минут десять! Ни больше! — Ты ворчишь, как старый дед, — выдыхает Вуд, проходя сквозь стену. Картинка на стене дергается, слегка наклонившись влево. — Потому что тебе… сколько там тысяч лет? Демон закатывает глаза, закинув ногу на ногу: — Очень смешно. — Я знаю, — фыркает Салли, подходя к шкафчику, на котором бабушка размещает семейные фотографии. Идеальная семья. Банши скучает по дому, но возвращаться туда… не хочет. Наверное, потому что все еще помнит, каково это — ощущать болезнь. Агонию, которая медленно растекается по живому телу. Мертвым — мертвое. Живым — живое. — Мы идем или нет? — мужчина скалится и резко вскакивает на ноги, стряхивая невидимые пылинки с черных глаженых брюк. Дурацкий цилиндр венчает светлую, лохматую голову Шифра. — Конечно, — она не отрывает взгляда от фотографии, где счастливая полная семья на фоне какого-то парка позирует, улыбаясь радостно. В руке у младшей-Вуд мороженое, шоколад с мятой; маленький Мэттью грызет погремушку на руках у довольной и уставшей матери, отец, игнорируя пятна на футболке, гордо обнимает жену. — Ты сейчас говоришь так, чтобы отвязаться от меня? — щурится недовольно. Салли нравится Билл: такой вот странный, безумный, несовершенный, сделанный из загадок и тайн. Салли качает головой и подходит к своему демону, обнимая его: — Ты спас меня. И ты теплый. Ей грустно и холодно, а Шифр всегда приходит на помощь, как тогда… на кладбище… ***

Это естественный закон, общий из всех. От смерти не уйти, не скрыться… ее нельзя обмануть, невозможно перехитрить…

*** Вуд просыпается в холодной и серой постели. Она открывает свои дымчатые глаза, проводит ладонью по пепельным волосам и широко зевает. Падает зрение. Добавляется дальтонизм. Обсудить с врачом. Салли видит мир мертвенно-серым. Она поднимается с кровати, поправляя пижаму с маленькими милыми мишками, и обходит все помещение вдоль и поперек. Сказать «Доброе утро». Поцеловать брата. Дом — абсолютно пуст и безлюден. Комнату за комнатой населяет лишь тишина и покой. А за окном даже птицы не поют, пугая не на шутку. Там, где нет зверей — нет жизни. — Эй, здесь есть кто-нибудь? Кто-то же должен отозваться, хотя бы одна единственная душа, повторяет про себя девушка. Ушли? Телефон не работает. Вуд не должна терять надежду: это все, что у неё осталось. Салли выходит на улицу, босыми пятками топча мягкую прохладную и темную траву. Солнце не греет землю, не припекает голые руки Салли, не освещает путь. Солнце — это черный шар в сером небе. Оно не радует и не слепит. Оно просто… есть. Как данность, как небесное тело, где в миллиардах километрах. — Кто-нибудь! — кричит паникующая Вуд, с шага переходя на бег. — Эй, люди! Вы где? Девушка так поглощена нарастающей паникой, что не замечает легкости собственного тела, отсутствие боли. Она всё бежит и бежит, не чувствуя ни усталости, ни одышки из-за не подготовленности организма к физическим упражнениям. Несётся, словно ветер. Вуд заглядывает в дома, снова и снова снимая телефон с док-станции, и понимает: связи нет нигде. Электричества… нет. Мира нет. Салли не знает, в чей дом она забрела. Маленькая гостиная, идеально чистая и — снова! снова! — бледно-серая. Но. На диване сидит ребенок. Маленькая девочка, на удивление яркая и улыбчивая, заговаривает первой: — Привет. Салли сглатывает, отступая на шаг. Здесь нет людей. Здесь, черт возьми, нет людей! Откуда тогда пришёл ребёнок? Яркий ребенок в покрытом пеплом мире. — Прости, что напугала. Честно, я не хотела… — девочка опускает взгляд, виновато поджимая губы. — Просто ты… не приняла бы ни новость о том, что случилось, ни меня. Без доказательств. — Тебя? Единственное, за что цепляется Вуд. — Я — Смерть, — кивает малышка. — И пришла я за тобой. *** Мэри сгребает в ладони жменьку земли и кидает ее вниз, на гроб. Грязь пачкает руку, а слезы наполняют глаза, медленно скатываясь по щекам. — Моя девочка, — шепчет мать и взрывается. Падает на колени и утыкается лбом в согнутые под головой руки. *** — Не смешно, не смешно, не смешно, — шепчет Салли, скатываясь по стенке. — Я не могла… так рано. Врачи говорили… — Они тоже могут ошибаться, — Смерть соскакивает с дивана, шагая в сторону Вуд. — Твое время настало, солнышко. — Нет! Салли округляет глаза от ужаса, вжимается в стену, царапает ногтями пол. Ей страшно, умирать всегда… страшно. — Ты мертва, милая. Смирись и дай мне руку. Я отведу тебя домой. В твой новый дом, где ты будешь счастлива, где тебе будут рады. Там нет ни горя, ни сомнения, ни печали. Рай. Салли ждёт Господь и тысячи ангелов с нимбами над головой. Это же… не сон? — Ты не спишь. Вуд вздыхает, смаргивая слезы. Со словами Смерти приходит покой, странное осознание того, что… все будет хорошо. Смирение. Нечего бояться. Некого бояться. Стоит просто протянуть руку и всё… Эдем, гроздья райского винограда и задушевные беседы с философами. А ещё там будет дедушка, который… грохот. Грохот? Там, где раньше находилась входная дверь, расползалась огромная светящаяся… штука, пожирающая пространство. Столик, тумбочки, вешалку, стоящую аккурат напротив двери. У сверкающего Ничего был зверский аппетит. — Ну, наконец-то, я тебя нашел! — скалится Сайфер, обеими руками опираясь на резную трость. — Чувствую себя героем. — Олицетворение Безумия в лице самого Демона Разума, — выдыхает Смерть, качая головой. — Раньше ты был мудр, сейчас — совершенно спятил. Время тебя не пожалело. — Ты себя давно в зеркало видела, чёртова фетишистка? — Да как ты, маленький прохвост, смеешь! — А ты убей меня! — восклицает он, очаровательно улыбаясь. — О, я забыл. Нельзя уничтожить Бессмертное существо, какая досада. — Уничтожить, нет, но вот закинуть в Чистилище демона — пожалуйста! — Что я там не видел, — цокает языком Билл, закатывая неприкрытый повязкой глаз. — Поднимай задницу, Вуд, у нас дела. — Ч-что? — Она моя, Билл. — Тебя всегда тянуло на маленьких детей, — фыркает демон. — Мы оба знаем, что у мертвого мясного мешка, хорошего мертвого мясного мешка, есть выбор. — Плакальщица, — смеется Смерть. И смех у нее не детский, а острый, злой, отчасти усталый. — Кто захочет быть Плакальщицей? — Тот, кто хочет жить, а не существовать. Там у вас, нет ничего кроме… абсолютного добра? Нет выбора. Смерть закрывает глаза: — Ну же, девочка, редко Смерть дает выбор. Редко за человека заступается демон. У тебя блат. Решай. Сайфер клонит голову влево: он знает, что она скажет. *** — Банши приходят в дом, чтобы сообщить человеку о скорой кончине, — Салли наматывает золотой локон на палец, обходя Шифра по кругу. — Значит, когда настанет твой час, я тоже прокричу тебе? — О, я надеюсь на это, — смеется Билл, распластавшийся в тени черного дерева. Когда настанет Судный час, фея споет свою песню. Предупредит, убережет, спасет. — Я всегда буду рядом, — кивает Салли задумчиво, замирая на месте. — Ты ведь мой первый… демон. Блондин цокает языком и хватает девчонку за руку, потянув на себя. Та спотыкается о свою же ногу, визжит и приземляется прямиком на Сайфера: — Да, заткнись уже. Наверное, хорошо, что Салли никогда еще не целовалась. Ведь Первый поцелуй должен быть по любви…