Bastard Angel

Предположим, он ошибся — неверно рассчитал силы и был поспешен в оценке противника. Просто Билл не ожидал, что у его брата, слабака и слюнтяя, может так здорово снести крышу. В тихом, как говорится, омуте. Пара небрежно брошенных фраз отразились во взгляде Уилла злыми охровыми искрами. Билла позабавила его реакция — искривлённый обидой рот и дрогнувшие пальцы, костяшки которых стремительно налились белым. — Не смей, — процедил его брат сквозь зубы, и Билл лишь расхохотался. Угроза в голосе младшего была, на его взгляд, чистой фикцией. На что способен демон, у которого нрав типичного неудачника, на горле — ошейник, а от былого могущества — пшик? Не то чтобы он издевался над Уиллом по личным причинам. Просто его реакции, дрожащие губы и слёзы в уголках глаз казались Биллу исключительной насмешкой природы. Ну, какой из Уилла демон? Зеркальное отражение — издёвка над самой его сущностью и не более того. Даже Сосновое Деревце с глупым именем — Ламаник — у Уилла был неправильным и дефектным. Тем ещё несносным мальчишкой. Слишком самодовольным, слишком нахальным, слишком много о себе возомнившим. Но этот Ламаник был способен, по крайней мере, давать Биллу достойный отпор и держать Уилла на цепи. На взгляд самого Билла — достаточно весомое достижение, чтобы принимать этого Пайнса всерьёз. — Или что? — Билл ухмыльнулся и протянул руку, чтобы крепко сжать запястье Уилла. — Позовёшь страшного злого Ламаника, чтобы тот сделал из меня такую же, как из тебя, комнатную собачку? Уилл не ответил — только сощурил глаза и попытался вырвать руку из тесной хватки. — Ну так спешу заверить: я — не ты, милый братец. Ошейник мне совсем не пойдёт. Добавив к физическому усилию немного магической составляющей, Билл без труда вскинул ладонь Уилла вверх и несильно, но обидно ударил того по щеке его же собственной рукой. Он знал, что Уилл не сможет дать отпор. Не позволит ни сдерживающее заклинание, ни мягкий, покладистый нрав. И Билл был искренне удивлён — попросту не успел среагировать, когда Уилл вдруг отдёрнул руку, схватил его за грудки и мощно, не церемонясь, до потемнения перед глазами впечатал спиной в стену. — Милый братец, — прошипел он в тон Биллу. — А ты разве видишь на мне ошейник? Только тогда Билл обратил внимание на то, чего не заметил ранее: над воротом рубашки Уилла больше не было тонкой кожаной полосы. Лишь тёмный след там, где ошейник много лет сдавливал, удушая, горло. Билл сглотнул. Поверхностная попытка проскользнуть в разум двойника дала сбой: его затопило такой волной удушающей, тёмной ярости и безумия, что в этом хаосе из негатива было невозможно разглядеть ни проблеска света. Много лет подавляемые эмоции прорвались наружу. И это не сулило им ничего хорошего. — Но, с другой стороны, — с притворной беззаботностью протянул Билл и облизнул пересохшие губы, — признаю: я вполне мог ошибаться на твой счёт. Он не спешил нападать, полагая, что брату всё равно не хватит жёсткости, дабы причинить ему реальный вред. Несмотря на всё подначки и издёвки, Уилл продолжал любить своего близнеца и, пускай среди таких, как они, понятия родственных уз не существовало в принципе, видел в нём неотъемлемую часть семьи. Не убьёт же он Билла, в самом деле. — Не убью, — согласно отозвался Уилл и скользнул свободными пальцами Биллу на шею. — Но, кажется, всем вам уже давно не хватает жесткой воспитательной руки. Билл вопросительно вскинул брови. — «Всем вам»? — Тебе. Моему дражайшему господину. Твоему, — в голосе Уилла, всегда тёплом и мягком, отчётливо прорезалась насмешка, — Сосновому Деревцу. Последний, впрочем, не так плох. Даже жаль, что придётся подвергнуть наказанию того, кто ни в чём, по сути, не виноват. Но у меня не остаётся выбора — как иначе заставить тебя проникнуться процессом воспитания? А вот этого Билл стерпеть уже не мог. Его человек был неприкосновенной величиной. Находился под его защитой. Носил на себе метку, демонстрирующую принадлежность Биллу Сайферу, и пусть даже их отношения было сложно назвать нормальными в человеческом понимании этого слова — скорее уж это была больная, неправильная привязанность, жажда до близости, равносильное стремление обладать и принадлежать в жгучей смеси из неприятия и застарелых и даже спустя годы всё ещё цепляющих обид, — Билл бы порвал глотку всякому, кто посмел бы причинить Сосновому Деревцу вред. Даже собственному брату. Брату — тем более. Он зарычал, с трудом различая лицо Уилла сквозь застилающую глаза багровую пелену, и ударил демона напротив мощным лазурным всполохом. Уилл на удивление легко отбил атаку — а в следующую секунду Билла, пропустившего удар, уже скрутило на жёстком полу. Тело содрогнулось от боли. Слабый мясной мешок свёл ощущения от малоприятных до попросту мучительных. Захлебнувшись новым болезненным спазмом, Билл пропустил момент, когда его шеи коснулись холодные пальцы. Зато последующий момент пропустить было невозможно — ошейник туго сдавил горло, и все его силы, всю внутреннюю мощь, без которой Билл и не мыслил себя тысячелетиями подряд, отсекло под корень. Не осталось ничего — лишь пустота внутри и дрожь в ослабших от нового потока боли конечностях. — Вот и всё. А теперь, братик, — почти ласково протянул Уилл и потрепал его по щеке, — попробуем заняться твоим воспитанием.

***

Если у Билла и оставались какие-то надежды на то, что Уилл блефовал и пытался запугать его, надежды эти пошли крахом в ту самую минуту, когда двери в гостиную открылись и его близнец завёл за собой двух почти одинаковых с виду подростков. Билл стиснул зубы, заметив кровь на губах Соснового Деревца. Диппер почти не сопротивлялся — разве что без конца запинался и медлил. Ошейник у него на горле смотрелся бы, на взгляд Билла, очаровательно, если бы край поводка не был зажат у Уилла в кулаке. Заметив Сайфера, сидящего прямо на полу и надёжно связанного, Диппер непроизвольно метнулся в его сторону. Поводок тут же натянулся, сдавливая горло, и Билл был вынужден крепко стиснуть зубы, чтобы не выругаться вслух. Привязанный к собственной трости — длинная магическая верёвка надёжно прикрутила к ней щиколотки и запястья и была сцеплена с поводком так, что при любой попытке отвернуться или опустить голову ошейник начисто перекрывал доступ к кислороду, — и лишённый сил, Билл упирался в жёсткий пол широко разведёнными коленями и только и мог, что мысленно клясть названого брата на всевозможные лады. Окей, Уилл желал отыграться на своих обидчиках за многолетние унижения — но зачем было трогать Сосновое Деревце? Подобная попытка отмщения выглядела вполне в духе Билла — а вот Уилл для такого всегда был слишком хорош. Диппер ни разу со времён своих тринадцати лет, когда произошла его первая встреча с Ламаником и Уиллом, не причинил этому Сайферу зла. Их даже можно было считать друзьями —не будучи особо близки, они неизменно относились друг к другу с добротой и поддержкой. Диппер одёргивал Билла всякий раз, когда его шутки принимали совсем нехороший оборот, и пытался даже вступать в конфликты с собственным близнецом. Ламаник. Вот уж кто точно заслужил хорошую порку. Тот ещё ублюдок — он, безусловно, любил Уилла и не скрывал своей любви — вот только формы эта самая любовь принимала поистине извращённые. Именно Ламаник довёл Уилла до этого состояния. Ламаник — не Диппер и не Билл. Признавать свою вину не хотелось категорически. Способность к самокритике никогда не входила в число его добродетелей, и потом: все факты были налицо. Билл подумал об этом и дёрнулся на чистом инстинкте, желая выдрать поводок у брата из рук, но, разумеется, не сумел ни на дюйм сдвинуться с места. Зато Уилл, заметивший его рывок, расплылся в улыбке. Он потянул за поводок, заставляя Диппера приблизиться. Тыльной стороной ладони, обтянутой перчаткой, неспешно и мягко, почти ласково провёл по его щеке. С бессильной злостью Билл наблюдал за тем, как его Сосновое Деревце, задыхаясь, безрезультатно пытается произнести что-то — то ли мольбу остановиться, то ли вполне последовательный вопрос: какого, блядь, чёрта, Уилл? Такое же заклинание немоты было наложено на Билла. На Ламаника, очевидно, тоже — как иначе объяснить, почему этот самодовольный придурок, способный размазать по стенке любого, кто осмеливался на критику в его адрес, сейчас кротко молчал и терпел подобное к себе отношение, Билл не знал. Тут, словно в ответ на его мысли, Уилл перевёл взгляд на брата и произнёс, прямо и холодно глядя ему в глаза: — Самое забавное, что ты, Диппер, тут ни при чём. Проблема в этих двоих, понимаешь? Но мне потребуется твоя помощь. — Он дёрнул за поводок резко и сильно, и Диппер невольно схватился за горло, с злым бессилием уставившись на демона снизу вверх. — Я не собираюсь тебя принуждать — мне это ни к чему. Но моему дорогому братишке необходимо преподать урок, и ты, — он склонился к самому лицу Пайнса и проговорил это тихо, но с явственно различимой ненавистью, — сделаешь это за меня. Мы друзья, верно? Именно поэтому я не стану тебя убивать, хотя мог бы. Но сегодня ты будешь моим. Что бы я ни приказал — ты это сделаешь. Подставишься и унизишься сам, без толики принуждения. Не волнуйся: я не потребую причинять кому-либо вред. Помимо, разве что, тебя самого. А это значит, что либо ты, Сосенка, — в его исполнении это прозвище, данное Дипперу Биллом, неприятно резануло слух, — становишься моей послушной сучкой, либо оба этих ублюдка умрут. И, могу тебе пообещать: Билл будет подыхать особенно медленно и мучительно. Прямо на твоих глазах. Диппер никогда не был слабаком. Сломать его, несмотря на внешнюю хрупкость, было непросто — Билл знал это на собственном опыте. И потому то, как дрогнули и поникли плечи Соснового Деревца и как увлажнились ресницы, когда тот слабо и едва заметно кивнул, стиснуло вполне себе человеческое сердце Сайфера ледяной хваткой. В горле встал ком. Даже его калечного понимания справедливости было достаточно, чтобы понимать: Диппер здесь ни при чём. Он не заслужил такого к себе обращения, и Уилл не имел права… Уилл, судя по всему, так не считал. Всё ещё не отводя взгляда от лица брата, которое, Билл не сомневался, было искажено гримасой отвращения, он лениво, стремясь скорее продемонстрировать свою власть, нежели причинить боль, наотмашь ударил Диппера по лицу. Голова мальчишки дёрнулась. Сдавленно всхлипнув, Диппер прикусил губу. Он прятал взгляд, явно избегая смотреть Биллу в глаза, но Уилл не позволил ему даже этой малости. — Ну же, — он крепко обхватил подбородок Диппера и потянул вверх и в сторону. Его большой палец при этом опустился на разбитые губы, без труда раздвигая их и проникая в глубину рта. — Ты хороший мальчик, Сосенка. Тебе нечего стыдиться — ты ведь делаешь это, чтобы спасти его шкуру. Достойный поступок, не так ли? Посмотри на него. Давай. Глядеть на то, как Сосновое Деревце — его Сосновое Деревце — послушно, с затравленным выражением во взгляде следует чужому приказу, было омерзительно. Билл вновь зарычал бы, если бы только мог. Тщетно пытаясь выкрутиться из стягивающих запястья узлов, он до боли выкручивал суставы, и толку от этого было чуть. Диппер действительно посмотрел на него — рука Уилла при этом демонстративно скользнула ему под футболку, а большой палец сменили указательный и средний, глубоко, до костяшек толкнувшись сквозь губы. Билл видел, как Уилл, склонившись над Диппером и впившись зубами в изгиб его плеча, несильно и дразняще сжал сосок под задранной футболкой. От этого на скулах Соснового Деревца, вскинувшего голову, тут же выступил яркий, жгучий румянец. Ну, надо же. А ведь Билл полагал, что давным-давно вытрахал из своего мальчишки всяческую стыдливость. Пальцы у Диппера во рту выскользнули наружу и тут же толкнулись обратно. Это произошло снова — и снова, на этот раз глубже. Диппер протестующе вздрогнул, но под ледяным взглядом Билла застыл, будто окоченев. Теперь Уилл мог беспрепятственно трахать пальцами его рот. Зрелище было невероятным — откровенным и пошлым до жути. Настолько, что даже Ламаник, всеми забытый и до этого с показным безразличием изучавший выбеленный потолок, теперь неотрывно следил за своим двойником потемневшим, голодным взглядом. Билл запросто мог его понять. Прежде он делал со своим человеком вещи куда более грязные, но даже для него наблюдать за Диппером вот так — бессильно и со стороны, зная, что сейчас Сосенка принадлежит не ему, было тем ещё испытанием. Билл с самого их знакомства знал, что перевернёт мир, разнесёт по кирпичикам всю эту убогую вселенную и без жалости пойдёт на любые меры ради сохранения его Соснового Деревца в безопасности. Он доходил до крайностей даже в желании обладать. И теперь он — самый большой эгоистичный ублюдок в мультивселенной — был бы счастлив пожертвовать чем угодно, лишь бы его человека оставили в покое. Заметив, как рельефно проглядывается через узкие джинсы отвердевший член мальчишки, Билл впился ногтями в собственные ладони. Боль ничуть не отрезвила. Он в самом деле недооценил брата: сейчас, слетев с катушек, Уилл не побрезговал даже такими низкими методами, как вынужденное ментальное возбуждение. В том, что это было именно оно, не оставалось сомнений — Билл хорошо знал симптомы. Он с ненавистью посмотрел на своего близнеца. Тот наконец извлёк изо рта Диппера пальцы, мокрые от слюны, и одобрительно протянул: — Хорошая сучка. Послушная. Мой братец здорово тебя воспитал, правда? Он щёлкнул пальцами, и Диппер вновь схватился за горло. К нему всё-таки вернулся голос, так что он выдавил хрипло и пока еле слышно: — Уилл, прошу тебя… — Заткнись. — Ответ, короткий и хлёсткий, быстро оборвал жалобный шёпот. — То, что ты теперь можешь говорить, не значит, что я собираюсь слушать твоё нытьё. — Да какого дьявола на тебя… — Раздевайся. — Голос Уилла стал опасно ровным. — И на колени. Ещё хоть одно слово — и, клянусь, я сломаю своему брату обе ноги. Диппер, чей твёрдый член до сих пор упирался в ширинку, щёки полыхали, а ресницы, влажные, выдавали предательски выступившие слёзы, посмотрел на него с таким отчаянным недоверием, что Билл подумал: когда он освободится, он не убьёт Уилла. Смерть для этой мрази, какого бы происхождения ни было охватившее его безумие, была бы слишком простым выходом. Нет. Его агония растянется на годы. Века, тысячелетия, эоны. Билл знал, как осуществить подобное. И его рука не дрогнет — это он мог пообещать себе наверняка. Пока его Сосновое Деревце, дрожа и низко опустив голову, избавлялся от одежды, Уилл переключил внимание на собственного Пайнса. Ламаник, в отличие от Диппера, не выказывал никаких эмоций. Когда поводок, идущий от его ошейника, натянулся, он лишь поднял взгляд и поинтересовался равнодушно, почти скучающе: — И что мне сделать, чтобы ты был доволен, солнышко? Могу отсосать — хочешь? Во взгляде Уилла впервые за последние полчаса мелькнуло недоверие. — Ты меня не боишься, значит. Занятно. — А должен? — Ламаник насмешливо вскинул брови. — У нас с тобой вроде "особая связь", забыл? И тот факт, что ты наконец научился давать отпор, ничего не меняет. К слову, такой ты, — выделив интонацией последние слова, он облизнулся, — нравишься мне не меньше. Хочешь показать, кто тут главный? Вперёд! Ладонь в чёрной перчатке коснулась его скулы. И Ламаник договорил, потёршись о руку щекой, как охочий до ласки кот: — Это даже заводит, знаешь. И то ли чувства, испытываемые к нему Уиллом, в самом деле были настолько сильны, то ли выбранная им тактика оказалась единственно верной, но Ламанику повезло: Уилл лишь улыбнулся и, накрыв губами его с готовностью приоткрывшийся рот, сжал в ладони член сквозь брючную ткань. Билл с яростью, от которой темнело перед глазами, отметил, что пока его Сосновое Деревце был вынужден стоять абсолютно голый в унизительной позе на коленях, Ламаник обошёлся расстёгнутыми рубашкой и ширинкой. Уилл приблизился к нему со спины. Ткнулся носом в открытую шею, прикусил, облизнув перед этим, худое плечо над сбившимся воротом и поднял взгляд на Билла, одновременно доставая возбуждённый член Ламаника из штанов. — Как думаешь, братец, — привычным мягким тоном произнёс он, смыкая пальцы на головке, влажной от смазки, — мне стоит отодрать Сосенку самому? Или мы, — ещё один укус в плечо заставил Ламаника зажмуриться и крупно вздрогнуть, — предоставим это его же собственному близнецу? Диппер вновь обернулся на Сайфера. От болезненного, наполненного мольбой отчаяния в его широко распахнутых глазах Биллу стало тошно. К дьяволу гордость. Все его мысли свелись к одной-единственной фразе: «Только не его, прошу тебя. Не его, не его, не его…». Он знал, что Уилл всё слышит. И что очевидно упивается унижением брата — вот только проку от этого не было и в помине. — Выходит, не знаешь? Досадно, — Уилл мастерски изобразил привычный на лице Билла и несвойственный ему самому оскал. — В таком случае, сделаем это вдвоём. Чтобы никому не было обидно, а? Он заново перевёл взгляд на Диппера и осклабился — теперь уже без тени радушия. — Иди сюда. Потянув сразу за оба поводка, Уилл подтолкнул Ламаника в сторону дивана, а сам опустился на пятки рядом со связанным Биллом. — Я постараюсь, чтобы у тебя был хороший обзор, братик. Смотри внимательно. Уверен, тебе понравится. Билл действительно находился совсем близко — диван стоял к нему полубоком, и если бы его руки не были скованы за спиной, он бы мог протянуть их и коснуться плеча Соснового Деревца. Теперь они располагались практически лицом к лицу, но Диппер, отчаянно краснеющий, усиленно прятал взгляд. Биллу оставалось только надеяться, что страх в глазах Сосенки даже отчасти не был вызван его, Билла, возможной реакцией. У Диппера были все основания полагать, что Сайфер, когда всё закончится, будет в ярости — на него и его слабость. Что никогда его не простит и даже возненавидит. Бред собачий. Вне всякого сомнения. Билл сделал бы всё, чтобы разубедить в этом своё Сосновое Деревце, но способность говорить ему не вернули, а телепатическое общение было недоступно из-за контролирующего ошейника. Он и сам хотел закрыть глаза, лишь бы не видеть, как Уилл подходит к Дипперу сзади и, зарываясь пальцами в его волосы, тянет вверх. Ламаник первым понял, что от них требуется. Как только лицо близнеца оказалось на одном уровне с его собственным лицом, он подался вперёд и впился в приоткрытый рот глубоким поцелуем. Диппера пробрала дрожь — то ли от отвращения, то ли от удовольствия. Ламаник взял его за горло над ошейником, фиксируя, и протолкнул язык глубже. Биллу оставалось лишь неотрывно наблюдать за тем, как алеют щёки мальчишки и дрожат опущенные ресницы. Ламаник целовал его властно и голодно, кусая губы, едва ли не трахая языком, и Билл, который не испытывал такой всепоглощающей ярости даже во времена проигранного Странногеддона, упустил момент, когда Уилл обошёл стоящего на коленях Диппера и прижался к нему со спины. Рука Сайфера, поглаживая, прошлась по позвоночнику. Он крепко сжал ягодицы в ладони и вдруг, не предупреждая, огрел одну из них размашистым шлепком. От его ладони на светлой коже остался пылающий алый след. Диппер, не ожидающий удара, крупно вздрогнул. Он попытался было отстраниться, но Ламаник силой удержал на месте и в отместку за непослушание больно прикусил ещё кровоточащую нижнюю губу. Одновременно с этим Уилл скользнул средним пальцем между ягодицами и надавил, массируя тесно сжатый вход. Член Диппер дёрнулся, и сам мальчишка, судя по сдавленному всхлипу, едва сдержал первый стон. Билл поймал себя на мысли, что благодарен ему за эту сдержанность: он знал, как работает искусственное возбуждение и что сопротивляться ему бесполезно. Но, дьявол, — меньше всего он хотел слышать, как его Сосновое Деревце стонет под этими ублюдками. Уилл склонился, впиваясь зубами в дрожащее от напряжения плечо. Скользнул влажным ртом в сторону, двигаясь с нарочитой неспешностью — Диппера выгнуло в дугу, когда сразу два пальца Уилла, обтянутые перчаткой, ничем не смазанные, проникли в него разом на всю длину. Уилл, рассмеявшись, прикусил его загривок. Вытащив пальцы наружу, он вставил их снова — размашисто и грубо. Ламаник отозвался тихим смешком. Он разорвал поцелуй и теперь, пользуясь тем, что Уилл натянул поводок и заставил Диппера откинуть голову назад, влажно и горячо вылизывал открытый в умоляющем стоне рот, собирал языком тёмные капли с прокушенной губы и делил на двоих его сбивчивое рваное дыхание. Край поводка был обмотан вокруг запястья Уилла. Ошейник на горле мальчишки сжимался с каждым грубым толчком в узкое зажатое тело. Его трахали уже три пальца, и Дипперу, потерянному, дезориентированному от нехватки воздуха, приходилось самому подаваться навстречу и насаживаться на них. Он всё-таки не выдержал, когда Уилл свободной ладонью вновь шлёпнул его по ягодице. Выгнувшись, Диппер издал приглушённый стон, гортанный и низкий, и крепко зажмурил глаза. Ламаник, расхохотавшись, с силой сжал в пальцах его нижнюю челюсть, заставив раскрыть рот, и развернул лицом к Биллу. — Покажи ему, — Ламаник шепнул это близнецу на ухо, но так, чтобы слышали все трое. — Покажи, какая ты шлюшка. Как сильно тебе это нравится. Ты ведь хочешь, чтобы он смотрел, правда? Ещё один удар ладонью по выставленной заднице затуманил Дипперу взгляд. Даже глядя на Билла, он смотрел скорее сквозь него. Влажные от слёз глаза с расширившимися зрачками казались почти чёрными; покрасневшие от поцелуев губы влажно блестели, пальцы, сжавшиеся на бёдрах Ламаника, дрожали, а на искусанных плечах и шее расцветала россыпь тёмных отметин. Уилл имел его пальцами, не сбавляя темп, и бил снова и снова, так, что ягодицы сплошь покрылись красными пятнами, а дыхание больше напоминало череду жалобных несдержанных всхлипов. Сейчас он действительно выглядел как заправская шлюха. Его член, упирающийся в живот, сочился смазкой, глубокий прогиб спины за версту отдавал опытом, а тело податливо и крупно содрогалось от каждого толчка. Дьявол. Билл и не представлял, что способен испытывать ненависть таких масштабов. Его эмоции в человеческом теле прежде ни разу не достигали подобных пределов. И, говоря откровенно, ощущалось это паршиво. Чересчур паршиво, если выражаться точнее. Будь у него шанс — хоть малейший — он бы собственными зубами разорвал глотки этим двоим, вырвал бы своё Сосновое Деревце из их рук и оттрахал сам. До искр из глаз, до дрожащих коленей, до горла, сорванного криком и мольбами — затыкая жадно стонущий рот языком, вдалбливаясь в худое и податливое для него тело грубо и жёстко, с остервенелой злостью. Диппер кончил бы под ним по крайней мере трижды — на пределе возможностей. Диппер прогибался бы под ним, отдавался бы целиком и полностью, телом, душой, сердцем. Позволял бы оставлять на нём новые и новые отметины — и зализать каждый след чужого укуса, и стереть своими синяками и кровоподтёками отпечатки чужих пальцев. Билл вернулся бы в ту вселенную, откуда пришли их убогие копии, и разорвал бы её на клочки. Билл сделал бы всё, что угодно, — лишь бы не позволять им притрагиваться к Сосновому Деревцу снова. В голове шумело, и он не сразу понял, что приказал Дипперу тихий насмешливый голос Уилла. Он осознал это лишь в тот момент, когда Диппер, крупно дрожа, опустился ниже. Устроившись между широко разведённых ног своего близнеца, он прикусил губу, но Ламаник, следя за тем, чтобы его двойник не отводил больного, измученного жгучей смесью стыда, возбуждения и боли взгляда от лица Билла, зарылся пальцами в его волосы и нагнул к члену, твёрдому и выставленному из расстёгнутой ширинки. Одновременно с этом Уилл с силой надавил Дипперу на поясницу, вынуждая прогнуться сильнее. Диппер явно задыхался из-за того, как туго ошейник давил на горло, но послушно провёл языком по тёмно-розовой головке. Член Ламаника, как и у него самого, был достаточно крупным и с трудом помещался во рту, но Диппер, проживший с Биллом больше семи лет, был достаточно опытен. Ламаник легко, насмехаясь, провёл членом по его щеке и приоткрытым губам, а потом потянул за волосы — его ствол почти наполовину скрылся у Диппера во рту. Билл мог видеть его очертания за щекой Соснового Деревца. Зрелище было столь же завораживающим, сколько невыносимым. Ламаник толкнулся бёдрами и проник глубже — прошёлся по мягкому языку в самое горло, отчего по щекам Диппера полились рефлекторно выступившие слёзы. Тесный горячий рот едва умещал в себе толстый член. Диппер обхватывал ствол губами и принимал так глубоко, как только мог, задыхаясь и всё не смея отвести от Сайфера заплаканного полубезумного взгляда. Когда Уилл, которому, очевидно, наскучило иметь мальчишку пальцами, отвесил ему последний несильный шлепок по внутренней стороне бедра, Билл понял, что просто не сможет смотреть на это дальше. Он закрыл глаза, чувствуя — в груди ворочается, разрывая сердце на куски, нечто дикое, тёмное. Жадное до крови; что-то, что он не имел возможности выпустить наружу и что теперь пожирало его изнутри. — Думаю, нам стоит условиться заранее. — Голос Уилла, вкрадчивый и наполненный фальшивой обеспокоенностью, не дал ему ни минуты покоя от этого невыносимого зрелища. — За каждый раз, когда ты посмеешь отвести взгляд, я буду отрезать нашей Сосенке по два пальца. Потом — сломаю руки. И ноги, если понадобится. Как думаешь, братик: сколько боли он сумеет вытерпеть? Понимая, что за этим Уиллом — потерявшим всякий рассудок, растворившимся в безумии — не постоит претворить угрозу в жизнь, Билл с силой стиснул челюсти и действительно раскрыл глаза. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как его близнец, удерживая Диппера за бёдра, проникает в него одним размашистым и плавным толчком, заполняя сразу целиком, до основания. Диппер, будучи не в силах держать глаза открытыми, сдавленно застонал — на большее он всё равно был неспособен. Насаженный на два крупных члена, он уже не мог податься ни назад, ни вперёд, чтобы хоть как-то облегчить своё положение. Его глаза распахнулись, когда Уилл, двигаясь с убийственной неспешностью, вышел из него почти целиком и тут же, не давая времени привыкнуть, на всю длину загнал член обратно. Постепенно его толчки стали учащаться. Теперь они были рваными и быстрыми; не выходя до конца, он двигался в теле Диппера глубоко и болезненно, в то время как Ламаник не церемонился и трахал названого брата в рот так, что тот едва мог дышать. Диппер глядел на Билла и едва ли видел его из-за пелены слёз. Его стоны, несмотря на возбуждение, не несли в себе ни отголоска удовольствия — в них не было ничего, кроме боли и мольбы. По внутренней стороне бедра потекла, обагряя исполосованную ударами кожу, тонкая струйка крови. Ссадина на скуле казалась потемневшей, разбитые губы, туго обхватывающие член, кровоточили. Сосновое Деревце едва держался на ослабших ногах, и он непременно упал бы, если бы рука Ламаника не тянула его за волосы, а в теле не двигались сразу два члена. В момент, когда Ламаник вышел из Диппера и умелым нажатием на нижнюю челюсть заставил приоткрыть рот и вытащить наружу язык, Билл вдруг понял, кого ненавидит в этой ситуации больше всего. И не сказать, что понимание это не резануло по нервам даже сильнее открывающегося ему вида. Винить следовало не Ламаника — зарвавшегося мальчишку с больной привязанностью к своему демону и странными для человека играм с жестоким подавлением воли. И даже не самого Уилла — короткого экскурса в разум брата было достаточно, чтобы понять: тот, кто делал всё это, не был настоящим Уиллом Сайфером. Его сумасшествием, безумием, гневом и обидой, воплощённой в материальную форму, что копились долгие годы и только теперь прорвались наружу — возможно, но не Уиллом. Виноват во всём был он сам. Если бы он хоть на минуту задумался, что для брата, ласкового и открытого, значат его подначки, этого не случилось бы. Если бы он хоть раз защитил Уилла от его Хозяина со склонностями к садизму, если бы хоть раз прислушался к просьбам Соснового Деревца… Сосенка был не виноват. Диппер — его Диппер — страдал по его вине. Билл был слишком далёк от сентиментальности и самобичевания, чтобы всерьёз проникнуться этой идеей, но, чёрт: он в самом деле был готов возненавидеть себя за то, что случилось с его человеком. И если бы он мог всё исправить… Ламаник кончил Дипперу прямо в рот — с протяжным стоном удовольствия, так хорошо знакомым Биллу по прежним играм с Сосновым Деревцем. Диппер был вынужден проглотить всё, и от этого он, кажется, едва не закашлялся, с трудом сдержав рефлекторный порыв. Теперь, когда его рот ничего не занимало, он стонал в голос и всхлипывал уже куда тише, но чётче — с отчаянием и болью, которой не было выхода. Ошейник задрался чуть выше, отчего было видно уродливое тёмное кольцо на светлой шее. Кое-где по краям кожа оказалась содрана до крови. Диппер кусал губы и плакал, не стыдясь своих слёз, но когда он снова встретился взглядом с Биллом — тот, задыхаясь гневом и яростью, тщетно пытался произнести одними губами это чёртово «простименяумоляюпростипростипрости», — в его глазах вновь появился уже почти исчезнувшая осмысленность. С новым грубым, глубоким толчком Уилл излился прямо в него — пальцы, стиснувшиеся на бёдрах, оставили после себя белые следы, тут же вспыхнувшие алым. Сам Уилл, кончая, склонился ниже, с силой смыкая зубы на сплошь искусанном худом плече. Билл рванулся вперёд, напрочь забыв о том, что связан по рукам и ногам. Слишком хотелось стереть с лица Ламаника эту мерзкую гадостную ухмылку — слишком невыносимо было видеть, как тяжело дышит, облизывая губы, его близнец, — слишком тянуло к Сосновому Деревцу. В этот момент Билл чувствовал себя способным на любой из сентиментальных человеческих порывов. На что угодно, лишь бы загладить эту чёртову вину и защитить от последствий. Залечить его раны, забрать боль себе. И память, и страшные сны тоже — забрать всё, что могло привязать Диппера к этим минутам, потому что иной расклад стал бы для него непростительным. Билл понял, что не сумеет сдвинуться с места, уже на середине рывка. Но оттого его лишь сильнее поразил факт того, что путы, стягивающие запястья и щиколотки, исчезли. Вернулся к нему и голос — не было разве что магии, а шею всё ещё окольцовывал широкий кожаный ремень с поводком. Не рассчитав силы, он упал на пол. Но тут же, издав глухой, совершенно звериный по звучанию рык, поднялся на ноги. К дьяволу магию. К дьяволу всё. Он набросился на Уилла, сбив того с ног. Стремясь как можно дальше отстранить брата от Соснового Деревца, Билл загородил его собственным телом. При первой же попытке вскинуть кулак и ударить близнеца в живот руки словно налились свинцом. Он застыл, неспособный шевельнуться. Сумел только рявкнуть осипшим, жутким голосом: — Не тронь его!.. — Не трону, — Уилл отозвался так поспешно, словно в самом деле опасался его реакции. Он улыбнулся мягко и дружелюбно. Пользуясь тем, что Билл не может обернуться, чтобы посмотреть на Диппера, он кивнул Ламанику за его плечом. Одновременно с этим Уилл одёрнул рукава, заправил рубашку в брюки и застегнул пряжку на ремне. — Сосенка своё отработал. Ты ведь понял, что я хотел до тебя донести, не так ли? Билл задохнулся — от бессильного бешенства, злости, которая вымотала его, опустошила как никогда прежде. Он еще ни разу не сталкивался с этим чувством столь полновесно, пускай и существовал дольше, чем вся эта чёртова вселенная. Оно бесило его до крайности. Стачивало изнутри. Убивало его. В уголках глаз защипало горячо и горько. Лицо Уилла, находящееся совсем близко к его лицу, расплылось. Билл не сразу понял, что дело в слезах — непролитых, но выступивших на ресницах позорно и жалобно. То ли от злости, то ли от сожаления, незнакомому ему в прежней жизни. А когда понял, не сумел даже отстраниться: Уилл протянул руку и дружеским жестом потрепал его по щеке. — Вижу, что усвоил, — хмыкнул он. — А теперь вам обоим пора отдохнуть — что скажешь? Он щёлкнул пальцами. Ошейник на Билле немедленно испарился, словно его и не было. И прежде, чем Билл успел взять под контроль новообретённую силу, Уилл поймал Ламаника, подошедшего к ним, за руку. Притянул к себе, и они вдвоём не шагнули даже — провалились в открывшийся у них под ногами портал. Всё затихло в считанные секунды. Портал закрылся, не оставив после себя ни следа. Ещё несколько мгновений Билл стоял, чуть пошатываясь и невидящим взглядом уставившись в пространство перед собой, когда сзади, совсем рядом, раздался тихий болезненный стон. Он обернулся, кинулся вперёд и поймал Сосновое Деревце, потерявшего сознание, за секунду до его падения на пол. Не давая себе времени на раздумья, Билл приложил ладонь к покрытому испариной лбу. Сила, только вернувшаяся, перетекла в Диппера одной мощной волной. Внутренние резервы Сайфера при этом опустели как минимум на пару недель — но какая, к дьяволу, разница? Билл, покачнувшись, успел увидеть, как дрогнули длинные, мокрые от слёз ресницы. Диппер, уже совсем здоровый и полный сил, разве что перепачканный потом и кровью, несмело протянул руку и коснулся крупно трясущимися пальцами его щеки. Кажется, Билл шепнул: — Прости меня. Кажется, Диппер сумел улыбнуться ему в ответ. Кажется. Мир перед глазами померк, и Билл провалился в бархатную глубокую тьму. Но даже сквозь сон он чувствовал, как Диппер боязливо и осторожно касается его истёртых в кровь запястий, как гладит по волосам и шепчет что-то успокаивающее, судорожное — для них обоих — делает всё то, что Билл, безусловно, не заслужил. Но Диппер, кажется, простил его заочно. Ещё до начала всего. И если это заведомо слепое всепрощение являлось краеугольным камнем в их отношениях, Билл не имел ничего против. И уже там, в глубине собственного разума, он поклялся себе как никогда твёрдо: он всё исправит. Чего бы это ни стоило.