Пираты не только на словах

Ceiling made of thin glass, smoldering in pitch black since you think you can't see the stars, can't tell great and evil apart [1].

Никто не замечает этого — именно так убеждает себя Нами, закрывая за собой дверь, снимая с лица улыбку, как дешёвую маску, и сползая вдоль стены ровно на пол. Она обхватывает голые колени руками и прижимается к ним лбом, сворачиваясь в клубочек; волосы рассыпаются по спине и плечам, луч из люка высвечивает на них ровную золотистую полосу. На секунду пиратке приходится раздражённо вскинуться и стянуть с ног босоножки из-за впившихся в кожу ремешков, но после она снова возвращается к прежнему состоянию. Причина такая простая и такая банальная. Она и не думала, что это станет проблемой, позабыла об этом. Зря. Нами смотрит на Джимбея, но видит Арлонга. Старый страх захлёстывает шею удавкой, когда его синяя рука ласково ерошит чужие волосы: Арлонг тоже любил так делать, прежде чем приказать ей совершить очередное… злодеяние. Ей раз за разом приходится одёргивать себя: это не Арлонг, Арлонг побеждён Луффи, они так далеки от её родной деревни, у неё есть цель, мечта — и она осуществима, всего-то требуется время, подумаешь! Ощущение холодной мокрой кожи после дружеского похлопывания по предплечью жжёт так, что Нами с трудом сдерживает порыв в тот же миг сбежать к себе и растереть то место мочалкой с мылом до крови. Старое чувство и, казалось бы, уже забытое, но смутные поначалу воспоминания дёргают так, что память освежается в мгновение ока. Нами старается не смотреть Джимбею в глаза. Стыдно сравнивать таких разных рыболюдей, стыдно показывать свой страх, стыдно, стыдно, стыдно!.. — Нами, — в каюту стучат, но не входят, уважая её личное пространство и желание уединения. По тихому голосу она распознаёт Джимбея. Голос, в отличие от внешности и прикосновений, не вызывает в ней того животного детского ужаса. Джимбей наверняка понимает это. Интересно, как скоро он замечает, что навигаторку передёргивает в его присутствии? Должно быть быстро, хотя она и пытается это скрыть, подавить в себе и передвинуть на задний план. Её личные переживания не должны касаться других, не должны вызывать у невиновных дискомфорт, не должны мешать их путешествию! Она, в конце концов, часть команды — часть корабля. — Я понимаю. Не пересиливай себя, — Джимбей звучит приглушённо из-за преграды между ними, но от этого смысл его слов не теряется. Он уходит, судя по удаляющимся тяжеловатым шагам (рыболюди не такие маневренные и ловкие на суше, как в воде), а Нами выдыхает и поднимает лицо от коленей. Смотрит некоторое время на босые ноги, после зло хлопает себя по щекам, прогоняя панику и тоску, заставляет себя встать и подойти к столу, заваленному черновиками карт. Пора перебарывать страхи, излечивать душевные раны и думать о будущем, а не о прошлом.