Igni et ferro

      Посмотри, посмотри на меня, тварь.       Посмотри.       Пожалуйста, посмотри.       Тони сидит в мягком кресле, опираясь локтем на стол, и смотрит сквозь стёкла «авиаторов» на того, кто нарушил его покой.       И как он мог появиться здесь, сейчас? Зачем? З-а-ч-е-м, блять?       После стольких лет тишины, да ещё и в дурацком карнавальном наряде.       Господи боже, храни Королеву и всех её детей.       Острый воротник красного цвета будто бы вселяет ему ещё большую загадочность. У Тони внутри разверзлась пучина, которая поглощает в себя абсолютно всё, что он видит сейчас.       Да что уж говорить, он и без того пожирает взглядом человека, сидящего по диагонали от него.       Чёртов мудак, что ты натворил? Где ты пропадал?       Сознание дробит в крошку воспоминаниями, он мог бы заорать и даже молить о пощаде — так ему хочется напялиться на чужой член. Да, он мог бы орать, но здесь сидит одноглазый негр, диснеевская принцесса в голубой форме, русская лиса Алиса, предводитель эльфов и он. Чёрт. Чёрт бы его побрал!       Сука.       Посмотри, блять.       Тони уже не знает, куда себя деть, куда смотреть, лишь бы не видеть этих ёбаных длинных пальцев, прижатых к подбородку. Они такие длинные. Такие тонкие. Такие способные. Такие… желанные. Ладони, сложенные домиком, приоткрытые губы и задумчивый, такой задумчивый вид, что Тони кажется, будто он умер.       Кажется, что этому человеку просто-напросто отшибло память.       Ему хочется заорать: «Что, уже забыл, как ебал меня в своём кабинете в больнице?» или «Куда ты пропал, грёбаная тварь, я ведь места себе не находил!»       Взять за грудки, тряхнуть со всей силы, приложить об стену и впиться в губы поцелуем.       О, эти блядские губы.       Какие поцелуи они дарили. Какие слова срывались с них в порыве безумной похоти.       Они подсадили его на иглу, они сделали из него зависимого.       А потом «бац», и всё исчезло.       Тварь.       Тони даже не знает, чего ему хочется больше: выебать эту суку, убить или подставить свою задницу, которую когда-то давно, два, а может, и три года назад, с завидной регулярностью растягивали эти длинные тонкие пальцы, с таким рвением, что в черепе зудело.       Наказать, подчинить эту надменную гадину, сидящую с таким видом, будто он никогда в жизни не видел его и уж тем более не пялил после попоек в Башне или в клубах.       Сколько туалетов они «облизали» своими телами в поисках большего контакта?       Блять, у него что, поехали мозги?       Неужели он реально мог забыть, как они трахались?       Это ведь был божественный, просто, мать твою, божественный кайф.       В паху уже пульсирует, сладко тянет, а эта гнида ни одного короткого взгляда не кинул.       Тони чувствует себя выброшенной на берег рыбкой. Использованным презиком. Растянутой шлюхой, но только не собой.       Он и не думал, что с ним можно сотворить такое!       Он и представить не мог, что встреча, одна только встреча, снова поставит его на колени.       Тони до сих пор не понимал, какую же власть он над ним имеет.       Выблядок. Какой же выблядок.       Надменный, самодовольный, холёный.       Седина в бороду, бес в ребро?       Посмотри на меня!       У Тони перехватывает дыхание. Он едва не растекается в лужу, когда замечает на себе изучающий взгляд серых с проблеском стали глаз.       Глаза.       Холодные, как вода в океане.       Блять, да у него всё за грудиной сдавливает от этого взгляда. Только он, только он может смотреть так, будто трахает без рук. Будто имеет одной лишь силой мысли.       Как ты мог? Как ты мог кинуть меня?       Ты теперь чёртов волшебник? Да?       Читай мои мысли, паскуда.       Где. Ты. Был?       Он нервно облизывает пересохшие губы и сжимает колени вместе, не переставая пялиться.       Господи, как он так умеет? Смотреть сквозь стёкла очков, прожигая радужку насквозь? Как у него так получается?       Тони видит в нём… дракона из старой сказки. Мощного, властного, соблазнительного до скрежета зубов, похотливого и горячего, того самого, что мог ебать пять раз подряд, без передышек. Драконы ведь так могут? Говорят, даже маленький хоббит не устоял перед таким. Хм…       — Кхем… — Тони прочищает горло, понимая, что взгляд из изучающего перешёл в ощупывающий.       Провались он в Ад, если не чувствует, как чужие пальцы щупают его. Они подлезают под рубашку, касаются нежной кожи и гладят обманно мягко. Он знает, что ногти обязательно будут царапать прозрачную кожу возле реактора, и он так этого хочет, вот сейчас, в эту секунду. Пожалуйста.       Лёгкие превращаются в полудохлый мотор, едва-едва качающий воздух.       Трахать взглядом может только он.       Пожалуйста. Перестань смотреть на меня.       Ха!       Стефан медленно ведёт кончиком языка по губам, не разрывая зрительного контакта, впиваясь взглядом в радужки, затопленные зрачком, спрятанные под стёклами, и Тони осознаёт, что попал. Он потёк, как самая продажная сучка, хуже того, как самая дешёвая сучка. Ему хочется, чтобы на него смотрели и одновременно перестали разглядывать. Он чувствует себя голым, да-да, голым, и не может понять: как такое возможно?       Господи, как же он его боится.       Как же он его хочет.       Давление в крови подскакивает до предела, когда Стефан складывает руки на столе.       У Тони в глазах темнеет. Коснись, давай, выеби меня. Пожалуйста, выеби.       Или дай мне. Пожалуйста. Ну же.       И время останавливается.       — О чём ты думаешь, Тони? — голос проникает куда-то вглубь, раздвигая рёбра, касаясь невидимого «нечто».       Голос. Боже, какие же вещи он говорил с таким видом, будто они занимались не эротическим обменом власти, а поедали мороженое в рожках.       Тони моргает и нервно сглатывает. Он садится прямо и оглядывается по сторонам. Время и впрямь застыло.       — Так ты что, теперь и правда хозяин времени? — да уж, а вот голос Тони звучит глухо и растерянно.       Какие-то жалкие потуги. Фу.       — И не только.       — И… и что ещё ты умеешь?       Тони не знает, тянет он время или… или что?       — А ты забыл?       Блядь. Какая же ты блядь, Стрэндж.       — О, ну что ты, — наигранно возмущается Тони, беря себя под контроль, и стягивает с носа очки, осторожно укладывая их на стол. — Разве я мог забыть?       — Судя по тому, о чём ты думал всё это время, нет.       Тони гордо вздёргивает подбородок, принимает его расчётливый взгляд, чувствуя, как зудит под кожей сотня маленьких искорок возбуждения. Как всё его существо наполняется жаром, как ему становится похуй на всех, кто здесь сидит и что они выглядят как манекены.       Он просто хочет. Хочет клизму до краёв. Хочет дилдо размером с кабачок. Хочет шарики. Хочет кулак. Хочет пальцы и чужой член. Да. Он хочет. Он хочет так сильно, что его колотит мелкой дрожью.       Он поднимается с мягкого кресла и обходит стол кругом, не обращая никакого внимания на застывших сокомандников. Он смотрит в серые глаза, поедает всё то, что ему достаётся от них, и садится на край стола, рядом с ним.       — Трахнемся? — как бы между делом спрашивает Тони, и его срывает.       Уже не ждёт ответа, берёт. Просто берёт то, что ему задолжали за молчание.       Он хватает Стефана за красный воротник и тянет к себе с такой силой, что ткань хрустит. Он даже отсюда чувствует его жар и стонет, ещё не добравшись до губ. А когда они нетерпеливо сталкиваются зубами, раскрывая губы, давая доступ жадным языкам, стонут уже в один голос. И тела сплетаются так, что сложно разобрать, где чьи руки и ноги.       Тони кажется, что он взлетает. Что его разрывает на куски от происходящего, его захлёстывает волной отчаянной тоски, и он стискивает пальцы на воротнике приручившего его доктора.       — Тварь! — рычит он, срывая с него плащ, не сдерживая рвущую внутри ярость от обиды.       Стефан подаётся вперёд, помогая ему, и скользит пальцами по разорванной рубашке, пробираясь к коже. О, блять, Господи, давай ещё, думает Тони и видит сшибающую с ног ухмылку.       — Сука! — срывается он, вплетает пальцы в чёрные волосы и целует горько, до боли, до крови.       Всё вокруг превращается в одно сплошное «хочу», когда он стоит в наполовину спущенных штанах, а Стефан, разложенный перед ним на дубовом столе, между Фьюри и Стивом, рычит и смачивает пальцы слюной. Он тянет грубо, вырывая из груди стоны и всхлипы, он готов мстить, он готов его убить и выебать так, чтобы тот не смог неделю сидеть, но он чёртов волшебник, чёрт его знает, что случится. Тони толкает указательный палец до последней фаланги, сгибает его и царапает ногтем гладкую стенку. Стефан мычит что-то, но Тони не вслушивается. Его расцарапанная грудь, бледная, словно у больного, тяжело вздымается, но сам он похож на проклятое божество. Встрёпанные чёрные волосы, прядки седых волос на висках, бородка и губы. Губы. Губы. Он точно божество, божество, спустившееся с небес, чтобы наказать Тони. Наказать жадностью, похотью, алчностью до этого тела. Да-а-а.       И он готов продать душу за навернувшиеся слёзы в серых глазах, за прокушенные губы в смазанной поцелуем крови и длинные пальцы. Кстати, о них.       Тони добавляет второй и третий, тянет нетерпеливо, двигаясь вкривь и вкось, лишь бы скорее. Перехватывает ладонь Стефана и заглатывает его пальцы, слизывая солоноватый вкус. Он прикусывает фаланги, вылизывает, съедает всё то, что должно принадлежать ему, и дрожит, сходя с ума.       И этот взгляд из-под опущенных ресниц, пальцы во рту, достающие чуть ли не до горла, подступающая тошнота и судороги внизу живота. Это убивает изнутри. Тони плюёт на его ладонь, облизывает, прикусывает и жаждет.       Ему мало.       Он прикусывает указательный и средний пальцы, оставляя красные следы, и заменяет свои пальцы членом. Он входит резко, быстро, не давая привыкнуть, и трахает. Ноги подкашиваются, но он всё равно двигается, и плевать ему на то, что Стефан шипит, пытается закрыться. Он знает, ему нравится. Он хочет этого не меньше.       — Блять, да, — рычит Тони, откидывая его ладонь от себя, и очерчивает бедренные косточки большими пальцами с несвойственной ему нежностью. — Да-а… да-а-а-а… — стонет он, закатывая глаза, и запрокидывает голову.       Стефан тяжело дышит, принимает ритм — и это хорошо. Так должно быть. Он скользит пальцами возле дуги, и Тони трясёт мелкой дрожью, он так скучал. Он так хотел этого. Но он не скажет. Пусть читает мысли, тварь.       Пот стекает по вискам, чёлка липнет ко лбу, Тони перестаёт жмуриться, смотрит в глаза своего мучителя и ухмыляется. Он берёт его, а тот позволяет.       — Я убью тебя, — хрипит он, пригибается и кусает за сосок, вжимая пальцы в бёдра.       — Нет… мы ещё не всё попробовали, — сипло отвечает Стефан и усмехается, ехидно так, цинично, и вплетает пальцы в тёмные влажные волосы на его затылке, притягивая к себе. — Я тоже, — говорит он и стонет, когда сжимается, а Тони бьёт по простате в ускоренном ритме.       И, кажется, он кончает задницей, потом догоняется, когда пальцы нетерпеливо водят по твёрдому члену, и Тони движется, быстрее и быстрее, и вскоре пульсация разливается по двум телам. Он мычит что-то бессвязное, вновь толкая пальцы себе в рот, облизывая их и падая куда-то далеко.       Как же хорошо.       Как же, блять, хорошо.       И хочется сказать: «Я ненавижу тебя за то, что хочу ебаться с тобой больше всего на свете», но он молчит, просто выходит из растянутой дырки и стягивает с плеч порванную рубашку.       — Вытрись, — говорит он, облизывает губы и смотрит в холодные глаза.       — Успокоился? — спрашивает Стефан, вытирая сперму с живота.       — Да пошёл ты, — фыркает Тони и опирается ладонью о плечо Роджерса, застывшего, как каменное изваяние. — Реально, пошёл ты.       — Только что был, — усмехается он и кидает в Тони грязную рубашку. — В следующий раз идёшь ты.       Тони закатывает глаза и крутит пальцем у виска.       — Что ты сделал со мной, придурок?       — Приручил.       — Ага, огнём и железом?       — Огнём и железом.