Пойманный человек

Все слишком просто, чтобы быть правдой. Все простое, как известно, всегда скрывает в себе множество глубин. Так вот мы живем в простом мире. Вы согласны со мной? Наверняка, сто процентов из ста согласятся. Все в нашем мире обустроено для нашего же комфорта, для нашей свободы и удобства. Но знаете, возможно, однажды Единая Система заглянет под корку моего головного мозга, и я внезапно исчезну для этого мира. Вся наша жизнь - жизнь общая, и является единым органом Единой Системы. Они - голова, а мы - руки и ноги, беспрекословно поддающиеся импульсам мозга - Единой Системе. Все решается наверху - по факту, все делается для жителей Системы - мифическая выдумка, точно такая же как и панацея. На самом деле, найти панацею намного легче, чем найти хоть крупицу правды в ЕС. Как только ты появляешься на свет, твое воспитание поручают специально подготовленному работнику, который сменится в возрасте трех лет, после - в семь, после в тринадцать, ну а последний - в шестнадцать лет до неограниченного срока. Только тогда, когда твой надзиратель решает, что ты готов стать гражданином ЕС, он дает возможность тебе познакомиться с твоими родителями. Вы знакомитесь и живете вместе до тех пор, пока тебе не говорят, что настало время остепениться, тогда уже находят подходящую спутницу жизни, или же спутника. В ЕС нет запрета на однополые отношения, но они крайне редки, и за ними ведется удвоенный контроль. Ведь однополые отношения - это уже своего рода отступление от свода законов и правил, а значит нуждается во внимательном наблюдении. В девятнадцать лет ты оканчиваешь школу, и тебя устраивают на работу, исходя из твоих способностей. До этого, правда, все девятнадцать лет тебя исследуют вдоль и поперек, стараясь подогнать под общий формат ЕС. Однако, ни для кого не секрет, что одним из биологических качеств человека является темперамент, поэтому, такую вещь уравновешивать куда сложнее, чем все прочее. Однако и это возможно. Для ЕС нет ничего невозможного. В три года тебе дают имя и начинают воспитывать уже как женщину или мужчину. До трех лет ты безымянный, за которым, опять-таки, следят специально обученные люди. Все просто, да не так-то просто. Явление науки, искусства, культуры, религии, экономики и политики как социальных институтов значительно дозируется для каждого гражданина, позволяя знать столько, сколько положено, ни меньше, ни больше. Своя литература, своя наука, своя музыка, свои картины - все ЕС, все легально, что прошло их тщательный контроль и подверглось цензуре. Только это и есть правильное, то, что нам нужно, то, что сделает из нас людей, трудящихся на благо и процветание ЕС, которая, в свою очередь, трудится для нашего удобства и комфорта. Опять-таки, все слишком просто, да не очень. Существование абсолютной свободы, о которой вторят на каждом углу, явно преувеличено, хотя бы по самому факту, что ничего абсолютного в мире не существует. Все, что есть - относительно чего-то, и уверенным ни в чем быть до конца не стоит. Правда, не стоит. Но если хочешь жить, то нужно старательно делать вид, как это делаю я. Я - Чон Чонгук. Я только первый год работаю, и ЕС посчитало, что самым лучшим вариантом для меня будет работа курьера. Да, все профессии - важные профессии, и такого понятия как "второсортная работенка" - нет. "Все равны" - говорит нам ЕС. На самом деле, возможно, так и есть, но только высказывание ЕС не касается, она как бы отдельно от всех существует. И никто не знает, кто же там сидит, никогда. И чей голос слышим мы из динамиков, когда играет гимн ЕС, в то время, когда вся работа останавливается, чтобы граждане, проявив свое почтение, стоя выслушали, выслушали пожелания и приветствия, а только потом уже продолжили работу, тоже неизвестно. 13:43. Я, Чон Чонгук, чей возраст неумолимо приближается ко второму десятку, до сих пор нахожусь на попечении надзирателя и до сих пор не видел своих родителей. Я не стремлюсь их видеть, потому что не знаю. Все рассчитано на то, чтобы мы, пребывая в социуме, всю жизнь оставались одинокими. Несмотря на то, что у нас будет "вторая половина", будет работа, образование (в дозированном количестве), друзья, знакомые, мы все равно останемся одни. Откуда я знаю, что чувство, испытываемое нами всеми - одиночество? А дело в том, что системе, лишь потому, что она является таковой, однозначно свойственны сбои, несмотря на то, что ЕС это рьяно старается предотвратить. В тринадцатый день своего рождения я познакомился со своим новым надзирателем N - полноватым мужчиной в очках с толстенным стеклом. Этот мистер N был не таким как все - я это не понял, но почувствовал и, чувствуя, что совершаю ошибку, озвучил ему свои мысли, которые были. Мыслей в голове у гражданина быть не должно, лишь знания. Я не должен был. Так вот, мистер N, подпустив меня к себе, тихо сказал, что "мы чувствуем друг друга. Такие, как мы с тобой". И пусть я тогда не понял, но мое сердце это почувствовало - оно замерло, я сглотнул ком в горле. Я понял, что никому из одноклассников об этом говорить не стоит, что слова, произнесенные мне моим надзирателем - незаконны уже потому, что "все равны" и нет никаких "ты и я", потому что коллективизация в ЕС, нет личностей и особенных. И вот, спустя лишь несколько дней, я решился задать вопрос: что он имел в виду, когда говорил те слова? Мы с ним особенные? Он и я? Мы не такие, как мои одноклассники, как родители, как граждане ЕС. Голос его был доверителен, улыбка на губах грела - этого я не понимал, это я еще только чувствовал собой. Я, на самом деле, благодаря иррациональности своей смог понять. Человек, в котором забито все сплошь и рядом рациональностью, не сможет понять, от непонимания доложит на своего надзирателя, как не сделал я. 14:11. И вот, мистер N рассказал мне. Рассказал все, что знает сам. Разумеется, он не сразу вывалил информацию на голову тринадцатилетнего ребенка. Он рассказывал это в течение трех лет, подсказал, что стоит делать, когда хочешь понять, рассказал много о людях. Много того, чего знать о них положено лишь ЕС. И вот, когда настало время прощаться, он сказал, что не зря так случилось, что однажды все изменится. "- Я ведь не просто так твой надзиратель и твой друг, Гукки. Это знак свыше, знак того, что Ему нужны люди, которые все изменят. Он хочет, чтобы все изменилось, поэтому мы с тобой встретились. Гукки, поверь, они есть, поверь мне. Я надеюсь, что мы с тобой еще встретимся, сражаясь за нашу свободу. Появится тот самый лидер, появится та самая не ЕС, которая поведет нас. Мы знаем все, только не знаем применения этому. Но появится тот, кто знает. И тогда... удачи тебе, моя крошка Гукки, будь молодцом." И я был молодцом, как завещал мне господин N. Однако мой нынешний надзиратель - госпожа A, несмотря на мою уравновешенность и образцовое поведение, не хочет торопиться меня покидать. Никаких замечаний от тощей женщины со впалыми щеками я не получал. Но она тоже чувствовала. Нас чувствуют, чувствуют, подобно животным, чувствуют угрозу. Это инстинкты, нашу природу не изменить, потому что все мы животные, как бы ни старались скрыть это за кучей мудреных слов и правил этикета. Взять например секс. Щекотливая темка, но все мужчины вкалывают себе вещества, название которых от нас скрывается, в вену, чтобы естественные потребности не отвлекали от главной потребности - работы. Шприцы нам выдают надзиратели, после - получаем сами на ежемесячном медицинском осмотре. Знаете, какая у меня норма? У меня два укола в день. Почему, когда у всех остальных один в два дня? А вот тут непонятно. Возможно, мне со вторым шприцом добавляют что-то еще, помимо антивозбудителя? Возможно, на меня давно наметан глаз? Возможно, я уже давно под прицелом? И в меня вот-вот могут выстрелить. 14:32. Жить в вечном состоянии паранойи мне начинает надоедать. И я уже инстинктивно жду того самого, который поведет. Я чувствую, что есть, надежда во мне вскидывает руки к небу в мольбе. Я готов работать под его началом. Только он все никак не появляется, вызывая сомнение насчет того, что он, тот самый, есть вообще. Я хочу идти. И это не может не отразиться на моем состоянии. Психолог замечает во мне изменения, правда, очень кстати, что он списывает это на гормоны. Мол, у меня слишком крепкий организм, требующий удовлетворения нужд, которые притупляются. Психолог говорит, что начинает всерьез задумываться о том, чтобы начать поиски "подходящей" для меня. Спрашивает, нравятся ли мне женщины или мужчины, однако, очень скоро отвечает на свой вопрос сам. Говорит, что перед этим нужно пройти тестирование. Ох уж эти тестирования. Идеальный мир, слышите вы меня, люди? Идеальный мир построен на тестированной системе. Если всюду тесты - ваш мир идеален. 14:43. Сегодня обещали ясную погоду, предупредили, как стоит одеваться. Заботливые, заботятся о нашем здоровье. А я прохлаждаюсь в медицинском кабинете, под предлогом острой головной боли. Медсестра дает таблетки и уходит. Я все это время обдумываний и размышлений пребывал здесь, на одной из самых мягких кроватей. Встав, решаю вернуться к работе. У меня на сегодня посылка, которую нужно передать на другой конец города. Она стоит у подножия кровати. Я уже потерял целый час, нужно бы теперь поторопиться. На входе и с посылкой в руках застаю молодую медсестру. - Простите, господин Чон, вам нужно еще немного полежать. - Благодарю вас за беспокойство, но я уже в полном порядке. Мне нужно приступать к работе. Извините, - и я, бросив отрепетированную улыбку девушке, вышел из кабинета. Тут улыбаются все безукоризненно, чтобы поддерживать иллюзию идеальности и уважения. Никто никого не уважает, на самом деле. Просто все хорошо учились, потому что те, кого здесь нет - учились плохо. У парковки нахожу свой рабочий транспорт, укладываю посылку на переднее сидение машины, да сам присаживаюсь на место водителя. На небе нет и облачка. Действительно, ясно. Никогда не ошибаются они - думаю я. На самом деле жду какого-нибудь сигнала. Мне уже нужно действие, у меня пальцы барабанят по рулю. "-... поэтому мы можем утверждать со стопроцентной уверенностью, что Единая Система только процветает, в сравнении с остальными Системами. Демографическая, политическая и экономическая сферы нашей Системы стабильны, а как мы знаем, стабильность - залог счастливого гражданина. Счастливый гражданин - счастливая Единая Система..." Я говорю вместе с ЕС в один голос, соблюдая паузы: - Мы верим в совершенство и стремимся к лучшему, мы вершим "лучшее" для вас, потому что вы делаете Единую Систему все более и более совершенной. Так давайте же сплотимся еще сильнее, добьемся заоблачно совершенных результатов, продвинем вперед ЕС и будем более счастливы, - я вздыхаю. Сколько же счастья. И это еще не гимн. Гимн. Я всегда встаю, но никогда не слушаю. Верю в силу внушения, поэтому не слушаю. Мне иногда становится страшно, что стану таким же, как все. Но я верю в свою индивидуальность. Верю. Идеальный ритм музыки ЕС, идеально подобранные "мелодии" - не вызывают никакого отклика внутри. Ничто не заставит разбудить камень в груди каждого гражданина ЕС. Только я заворачиваю за угол, переехав перекресток на зеленый, как случается невозможное. В окна барабанит ливень. Сильный ливень. Я остолбенел и чуть не забыл включить очередной поворот. Навигатор показывал, что я уже близок к цели, видно, совсем задумался и в мысли ушел. 17:32. Я не знаю, что везу, знаю только имя адресата и адрес его проживания. Получу подпись, отвезу в агентство. Все снова просто, да уж совсем не просто, честно говоря. Надо же, какой ливень. У меня уголки губ сами по себе вверх ползут. Я счастлив. Припарковав машину, заворачиваю посылку в свою форменную кофту и выбегаю на улицу, закрыв ее. Пока добегаю до светлого подъезда, промокаю насквозь. За своей спиной слышу раскаты грома и молнии. У меня внутри небывалое воодушевление и волнение. Я передергиваюсь, возможно, от холода, а возможно от перевозбуждения. Я чувствую то, что назвал мистер N счастьем. Симптомы те. Пока дохожу до лифта, нажимая нужный этаж, какой-то молодой человек просит меня подождать. Я придерживаю дверь, дожидаясь его. Он в деловом костюме, и мне кажется, что слишком молод для того, чтобы жить в этом доме. Насколько мне известно, в этом доме пристанище людей, приближенных к ЕС. Но они, как и мы, не знают, что там. У парня светлые волосы и он ниже меня на голову. У меня чувство, что он немного младше меня. - Вам куда? - улыбаюсь ему я. - На тринадцатый, пожалуйста, - говорит он. Это холодно. У меня дежавю. Не могу понять, в чем оно заключается, но я чувствую. - Хорошо, - я нажимаю восьмой и тринадцатый. - Я бы хотел предложить вам платок, но боюсь, что он промок вместе со всей моей одеждой, - нужно быть милым, поэтому говорю, но парень с пренебрежительной леностью бросает в мою сторону: - Спасибо, не стоит. Вы сами промокли до нитки, я бы не посмел, - на его руке обручальное кольцо - у него жена. Он обращается в вежливой форме, но уж слишком безэмоциональны его слова, не такие, как у меня, они не отрепетированы. Что-то не так - думаю я, когда мы резко останавливаемся на пятом этаже. Свет мигает несколько раз и все-таки гаснет. Лифт не двигается. Оказавшись в темноте, я понимаю, что случилось просто невозможное - остановился лифт, он сломался. У меня сердце бьется быстрее и быстрее. Я потею, несмотря на свое продрогшее состояние. Я чувствую свою улыбку. И именно в таком состоянии имею неосторожность, дикую неосторожность, которая может стоить мне жизни, сказать: - Надо же, даже "грандиозная" ЕС умеет ошибаться. Дважды за день ошибаться, - в голосе сарказм, который все выдает. В словах сомнение в ЕС, а рядом молодой человек, который приближен к ней, я замираю. У меня резко перехватывает дыхание, и на смену воодушевлению приходит дикий страх попасться. Молодой человек молчит, только я хочу спросить в порядке ли он, как он сам начинает разговор: - Как тебя зовут, парень? - теперь это уже интерес, я думаю, что мне слышится улыбка. Я прижимаюсь к стене спиной. - Чон Чонгук, господин. - Произнеси эти слова ты тому человеку, которому адресована посылка, тебя бы увезли сию же секунду, Чон Чонгук. Тебе несказанно повезло, что это услышал я. Сколько тебе лет, Чон Чонгук? - Двадцатый год, господин, - говорю я, глотая обильную слюну. - Совсем молодой. Ты можешь попасться на своей неосторожности, Чон Чонгук. У тебя есть семья? - Нет, господин. - Родители? - Я их не знаю, господин. - Жена? - Пока нет, господин. - Тебе есть что терять, Чон Чонгук? - усмехается этот парень, заранее зная мой ответ. - Нет, господин. - Тогда, добро пожаловать к нам, Чон Чонгук, - он каким-то странным образом находит мою руку в темноте. У меня мурашки по коже от чужого прикосновения, которое для меня впервые. Телесные прикосновения бывают в жизни каждого крайне редко, это неудивительно. У него невероятно теплая рука, несмотря на то, что он тоже попал под дождь. Он ведь попал? Незнакомец крепко сжимает мою ладонь и жмет ее. - Это рукопожатие, Чон Чонгук, сожми мою руку и тогда твоя жизнь изменится, - я верю ему и в голове ни мысли о том, что это какая-то провокация. Я верю. Он тот самый, который поведет. Это он. - Вы тот самый, господин, - не удерживаюсь я, все крепче сжимая его руку, дрожь все никак не унимается, только все больше и больше пронизывает тело. - Я ждал вас, господин, ждал, я знал, что вы есть. Я сделаю все, что вы мне скажете, господин. Господин, спасибо вам, - у меня дрожит голос, а по щекам скатываются крупные горячие слезы. Я не плакал никогда до этого дня, я не помню, чтобы я плакал. Но теперь рыдал, как ребенок рыдал. Вам понять то самое чувство, когда твою руку крепко сжимает та самая надежда, на которую ты молился семь долгих лет? Это то самое, это он. - Ты плачешь что ли? Ну все-все, успокойся, Чон Чонгук, - я прижимаю его руку в своей груди, которая вот-вот разорвется, ноги не держат и я падаю вниз. В темноте не так страшно падать, страшно падать на свету, когда видно. - Спасибо вам, господин, - мои слезы падают на его руку и он наклоняется ко мне, наверняка присаживается на колени рядом со мной. Его рука умело находит мою голову и запускает пальцы в волосы. От такого рода прикосновений прибавляется головокружение и тошнота. Мне кажется, я сейчас умру. Может, я уже умираю? Может, это предсмертный сон? Я чуть не теряю сознание, когда его руки прижимают меня к себе. - Не переживай, Чон Чонгук. Скоро все изменится. У нас есть будущее без ЕС. Все скоро изменится, вот увидишь. Мне страшно, но эти объятия так похожи на объятия господина N, что был моим надзирателем в тринадцать. Мне как будто снова тринадцать, а этот господин тот самый господин N. Я все говорю ему и говорю слова благодарности и то, как я его долго ждал, а он прижимает меня к себе и гладит по голове. Я не могу объяснить сейчас, что чувствую. - Понимаю тебя, понимаю, что ты чувствуешь. Запомни три имени, Чон Чонгук: Мин Юнги, Шуга и Ви. Запомнил? - Да, господин, - слезливым голосом выдавливаю я. - Повтори, - просит он. - Мин Юнги, Шуга, Ви. Что это значит? Кто эти люди? Это они в ЕС? - Нет, Чон Чонгук. Просто запомни. Вытирай сопли, я вызову экстренную помощь. Мы не знаем друг друга. Ты - доставлял посылку на восьмой этаж, я - возвращался домой. Мы не знакомы, ты запаниковал, а я тебе помог. Понятно? - Да, господин. Как скажете, господин, - я вытираю слезы, но руки его не отнимаю. Когда ты ловишь надежду в руки, когда держишь ее и ощущаешь тепло, разве можно так просто отпустить? Даже когда поднимаемся на ноги. Даже когда господин вызывает экстренную помощь. Он просит отпустить мою руку и говорит полушепотом: - Завтра с тобой свяжутся. Скоро все изменится, Чон Чонгук, - так сказала надежда, отнявшая у меня руку. И я верил ей, сжав ладони, боясь выпускать тепло, оставленное рукой господина, в мир. Это тепло было только мое.