Самая ценная вещь

      Сегодня всё пошло не как обычно: я не слышу нервно-услужливый голос директора балета, не отвечаю ему с ехидной улыбкой, я молчу, и мой пустой взгляд зафиксирован на случайной точке, что ещё сильнее заставляет нервничать лебезящую предо мной "свинью", но меня это не забавляет и даже не нервирует, мне абсолютно плевать. В моей душе осталась болезненная пустота, огромная чёрная дыра, требующая немедленно заполнить её чем-либо, и не важно будет ли это виски, табак или что-то серьёзнее — я хочу перестать чувствовать эту жгучую боль, опустошающую меня. Я смотрю, молчу, собираюсь развернуться и уйти, как вдруг слышу слова, которые выдёргивают меня из сумрака собственного сознания: — …артист, играющий главного героя, он, может, и не очень хорош, но я думаю, что… — начал он, с такой неуверенностью, будто бы передо мной стояла тринадцатилетняя девчушка, которая только вступает в период полового созревания и, имея лишь каплю смелости, признаётся тому, кто ей вовсе не ровня. — Ваш главный герой… он… — я вдохнул, лишь на секунду замешкавшись, но внутри пережив борьбу длиною в вечность, где гордость переламывает профессионализм, впечатления режут холодным клинком, разрезая плоть, вываливая внутренности, борясь за себя и за свою правоту, сдавливая мою душу, если там что-то и было, — …он талантлив, бесспорно. — Моё дыхание останавливается, гордость разлагается в глубинах лёгких, отравленными парами заставляя их работать с перебоем, но прожигая огнём пути сердцу, чтобы оно успокоилось и билось легче, а разум стал чище, и осознание самообмана наконец пришло.       Маленькие свинячьи глазки директора заблестели, почувствовав, будто я выразил симпатию не к одному актёру, а ко всему его театру или даже его жизни, и он начал спешно рассказывать мне о чём-то, чего я не мог расслышать, ведь в тот момент на мою голову вдруг неожиданно опустился туман, застилая все мысли и эмоции, окутывая тонкой пленкой сердце, заставляя сознание потухнуть, оказаться в небытие, где мыслей нет, а дышать тяжело.       Я бы так и шёл — не замечая, как нога в ногу меня догоняет "хряк" — пустыми глазами упираясь в произвольную точку душного пространства, удаляющуюся от меня по мере моего движения, направленного вовсе не на то, чтобы её догнать — а на то, чтобы быстрее уйти отсюда, прийти в себя, оказаться совсем одному, остаться в сдавливающем душу пространстве и утонуть в дорогом алкоголе, но музыка, совсем не божественная и не трогающая твою душу, простая и кое-где отдающая непрофессионализмом, приглушённая звуками ударов ног о старый обросший занозами паркет, словно голодного хищника на кровь приманили меня к полуоткрытой двери этого узкого коридора.       Я сделал шаг, открыл дверь, и туман, окутавший моё сердце, осевший тонкой липкой оболочкой вокруг этого отвратительного органа, был разорван одним ударом сердца, в единую секунду решившего сойти с ума, уйти на прогулку, улететь в другую страну или далеко в небеса. Оно бешено ломилось наружу, сдавливая легкие, отправляя болезненную вибрацию по телу, требовательно проламывая рёбра и грудную клетку, выдавливая из меня воздух, заставляя жадно и бесполезно вдыхать затхлый воздух старого помещения, отдающий почти слезшей краской, осевшей пылью и запахом уставшего от долгой тренировки молодого тела. Я стал немым зрителем того, как танцует прекрасная статуя, оживая с каждым движением, управляя каждым мускулом своего тела. Его русые мокрые от пота волосы мягко завивались на концах, слегка прилипали к его белоснежному лбу. Капли, скатываясь по краям сосредоточенного лица, падали с подбородка на выпирающие ключицы широких плеч, плавно передвигавшихся за каждым движением его атлетичного туловища, едва поспевавшего за поворотами красиво очерченной талии, аккуратно украшенной мускулами, бывшими доказательством ежедневного труда в этой самой комнате над этим самым танцем.       За всё то время, когда я жил, думал, унижал, смеялся над всем, возносил себя выше других, упивался чужими неудачами, мог ли я видеть что-то настолько прекрасное, вызывающее чувство настойчивой эйфории, дрожи в коленях до отказа сердца? — Иван! — громко хрюкнула позади меня свинья, обрывая тончайшую связь в пространстве, возникшую между нами из всех запахов, движений и лёгких порывов затхлого воздуха старого помещения, заставляя меня вернуться обратно, собрать взгляд, стойку, дыхание и снова надеть ту маску важного человека с которой я пришёл сегодня в этот театр, — Иди сюда!       Резко остановившись и тяжело дыша, он медленно выпрямился, закрывая глаза и жадно вдыхая воздух в попытке восстановить дыхание. Он медленно поднимает на нас взгляд, тот самый взгляд, которым он смотрел на меня через тысячи зрителей, такой же тяжёлый и прямой, направленный прямо мне в глаза, заставляющий меня чувствовать стеснение и неловкость, которая так несвойственна мне. — Господин Джонс, это Иван Брагинский — наша восходящая звезда, — хрюкнул директор с лицом сутенёра, рекламирующего свой товар, гордо поднял голову и раздул ноздри, поросшие волосами, — Иван, поздоровайся, это очень важно для твоей карьеры! — молниеносно сменив настрой, толкнул он своей маленькой пухлой ручкой накаченный пресс своего подопечного, отчего на лице того отразилась печать отвращения; взгляд, уставший и упрямый, на долю секунды задержался на успевшем испугаться от него лице "хряка", а потом перешёл на меня, изучая каждый сантиметр моей внешности, мимику, заставляя моё сердце замереть, а легкие перестать работать, мысли в голове испарились, оставив лишь пустоту, нервозность и необъяснимое чувство лёгкой тошноты, подкашивающей ноги. — Здравствуйте, был впечатлён вашим сегодняшним выступлением, — сжимая сердце наполненными легкими, я натяну свою фальшивую улыбку, презрительно-снисходительный взгляд и перестану дышать, чтобы ничем себя не выдать, — конечно, — оправдываюсь я, чтобы не показать своего явного расположения и напомнить кто есть Я, а кто есть он, — до уровня профессионала вам ещё далеко, но у вас есть определённые перспективы.       И я ухмыльнусь, окончательно утвердившись, опустив его мечтания, старания, даже сказав ложь, но не давая ему особой надежды, хоть я и сам не понимаю зачем я поступаю так. И мне вдруг стало так тошно от того, что я поступаю, сам не понимая почему, как маленький ребёнок — эгоистичный и глупый, не умеющий говорить правду. И он понял это. Мелкий, едва заметный смешок вырвался из его алых, бархатных, выделяющихся на бледном от усталости или жизни лице, губ. Он посмотрел на меня прямо и требовательно, возвышаясь надо мной и, слегка вздернув брови, с той же лёгкой усмешкой, которую, быть может, замел только я, отчего мне показалось, что он то ли жалеет, то ли насмехается надо мной, сказал: — Вы действительно такого высокого мнения обо мне, мистер Джонс? И его лицо снова стало холодным, а взгляд прямым и пронзающим, буравящим меня. Губы, только что искривлённые в усмешке, сейчас вновь строго сомкнуты вместе. Быть ли мне сейчас оскорблённым? Мне стоит съязвить. Но могу ли я сейчас? Хотел ли он этим что-то сказать, или только я слышал то, что он только что сказал? Быть может он и вовсе молчал? А всё, что я услышал и увидел — лишь плод моего воображения, больного мозга, которому так не хватает сейчас кислорода, в этом душном и старом помещении.       Всё вмиг затихло, а секунды растянулись в вечность. Я больше не слышу суетливых криков, приглушённой музыки, скрипа старого пола и даже тяжёлый отдышки директора: лишь пустой вакуум, не пропускающий звук, и его пронзающие меня глаза, прожигающие дыру в моём сознании. — Иван! — вдруг в дверях появился парень среднего телосложения и роста, с упрямым взглядом и «римским носом», которого я сразу узнал — он тоже играл в недавно просмотренном мною балете, — Собираешься? — Да, сейчас, — он оторвал от меня свой взгляд, и я наконец-то смог вздохнуть, Иван поднял с пола какую-то тряпку, и направился к выходу, проходя мимо меня настолько близко, что я смог почувствовать своей кожей тепло, исходящее от его разгорячённого после тренировки тела, что заставило меня напрячься и испытать странное, непонятное, но уже знакомое мне чувство, которое я отчаянно пытался вспомнить; но остановившись в дверях он вновь обернулся ко мне, смотря тем же сверлящим взглядом, и без эмоций проговорил, — Всего доброго, мистер Джонс.       И его прекрасное, словно статуя тело, скрылось за дверью, оставив нас со "свином" наедине, и он, не теряя времени, начал мне что-то очень эмоционально рассказывать, но до него мне совсем не было дела: я чувствовал, что в этой комнате в воздухе витает странный аромат, сводящий меня с ума, заставляющий меня судорожно глотать воздух, чувствуя повышение своей внутренней температуры, жар и помутнение рассудка. И я, не видя ничего вокруг себя, грубо толкнув "хряка", помчался прочь из этого места, быстрыми шагами преодолевая старые и узкие коридоры дореволюционного здания, небрежно обходя актёров и зрителей с цветами, проникших сюда для исполнения своих ожиданий и мечтаний, испытывая отвращение от любого соприкосновения с кем-либо из них. И, наконец, выбежав на улицу, где царил холодный вечер, а небо было замуровано серыми тяжёлыми тучами, обессилев, сел на ступени и, схватившись за грудь, закрыл глаза. Прямо сейчас я чувствовал, как всё внутри меня сгорает.