В Бомбее, городе мечты

      — Нет, ребята, что хотите со мной делайте, но я на это страшилище не полезу! Джимми Пейдж, стоя на золотом песке бомбейского пляжа, упрямо мотал головой. Памятуя о прошлогодних индийских приключениях, имевших весьма плачевные последствия, гитарист Лед Зеппелин ни в какую не поддавался на уговоры Коула и Планта совершить круг почёта на верблюде. «Ну, Пейджи, — битый час ныл Плант, — я хочу кататься с тобой и только с тобой! Пожалуйста, Пейджи!» Однако Джимми был неумолим. Он твёрдо стоял на своём и категорически отказывался лезть на пугавшее его своим внешним видом животное. «Это даже хуже, чем лететь на самолёте! — восклицал Пейдж. — Отстань, Перси, я столько не выпью! Хочешь свернуть себе шею — составь компанию Ричарду, а меня, будь добр, уволь от этой дурацкой затеи». Роберт надулся и, отвернувшись от Джимми, обиженно процедил сквозь зубы: «Тоже мне, друг называется!» Но ничего не попишешь, Пейдж не собирался менять своего решения относительно предложенной ему авантюры. Однако тяга к приключениям возобладала над неприязнью к тур-менеджеру и Плант, ворча себе под нос что-то насчёт вероломства некоторых товарищей, устроился на покрытом душной попоной верблюжьем горбе позади Коула. Погонщик потянул повод и сказал что-то на маратхи. Верблюд, не желая, чтобы его угостили палкой, нехотя встал сначала на задние ноги, отчего седоки опасно накренились, а расслабившийся Плант так и вовсе едва не скатился кубарем вниз. К счастью, в последний момент Роберт успел ухватиться за Ричарда и таким образом счастливо избежал почти неминуемого падения. Дождавшись повторного окрика, верблюд продолжил подъём и встал на передние ноги, основательно тряхнув при этом потревоживших его полуденный отдых англичан. Заставив некоторое время уговаривать себя, коварное животное презрительно фыркнуло и ленивой рысцой потрусило вдоль берега, не забывая, однако, как следует трясти своих легкомысленных седоков. В какой-то момент в голове Планта мелькнула мысль о том, что верблюд нарочно поддаёт горбом под пятую точку, да так, чтоб побольнее было. Беспокойный пассажир непрестанно ёрзал на верблюжьей спине, пытаясь устроиться поудобнее, но безрезультатно. Как видно, эта шелудивая бестия изрядно поднаторела в борьбе с любопытными туристами, так и норовящими помешать экзотическому виду транспорта предаваться праздности и лени. Иностранцы всех мастей вели себя совершенно одинаково. Едва завидев верблюда, они принимались восторженно орать: «О, давайте покатаемся!» И вот уже одни штурмовали многострадальные верблюжьи горбы, а другие приплясывали вокруг с фотоаппаратами в руках: «Парни, скажите сыыыыыр!» Оседлавшие корабль пустыни туристы глупо улыбались в объектив, а пару минут спустя горько сожалели о том, что решились забраться на это чудовище. Ибо как только верблюд трогался с места, недальновидным седокам становилось ясно, что во-первых, их зады состоят не только из мягких тканей, кости там тоже имеются, а во-вторых, несколько дней после столь неосмотрительного развлечения присесть как следует будет невозможно, потому как синяков они набьют предостаточно. Вообще-то Роберт был хорошим наездником. В Дженнингс Фарм имелась весьма приличная конюшня, лошадей в которую сызмальства приученный к верховым прогулкам певец отбирал собственноручно. Будучи дома, Роберт частенько седлал своего любимца — вороного коня — и отправлялся в поля, где на вольном просторе так сладко было воображать себя прекрасным принцем и так легко рождались новые стихи. Вороной шёл сначала крупной рысью, а затем, уловив настроение хозяина, срывался в галоп и летел, выворачивая копытами комья жирной, жаждущей плуга земли. Всадник пригибался к конской шее и позволял нести себя куда глаза глядят, целиком и полностью доверяясь жеребцу. И пожалуй, во всей Англии трудно было сыскать человека счастливее Роберта в этот час. Светлые кудри развевались на ветру, застилали глаза, набивались в рот, а захмелевший от запахов трав да стремительной скачки Принц Мира всё мчался и мчался на горячем коне, пока солнце не касалось горизонта. Тогда он разворачивал вороного и ехал обратно в Дженнингс Фарм, а в голове его звенела услышанная однажды русская песня: Я приду домой на закате дня, Обниму жену, напою коня. И Роберт, как герой этой самой песни, въезжал в ворота Дженнингс Фарм, предвкушая тихий вечер в кругу семьи и сытный ужин. Навстречу ему выходила едва успевшая вымыть руки и сбросить передник Морин, до ломоты в ногах натопавшаяся за день у плиты. Тут же откуда-то с заднего двора, звонко шлёпая маленькими босыми пятками по укатанной земляной дорожке, прибегала малышка Кармен. За девочкой, заливаясь весёлым лаем, сломя голову нёсся непоседа Страйдер. Роберт обнимал жену, подхватывал на руки дочурку, свистел псу, и всё семейство спешило в дом — ужинать. В загородном имении Кэти тоже была конюшня, заведённая ещё Жоржем де Нуво — покойным мужем мадам Мари. Там в чисто выметенном, устланном мягкими опилками деннике грыз решётку злой тонконогий жеребец — чистокровный арабский скакун, которого незадолго до своей гибели едва успел объездить Симон де Нуво. Кэти побаивалась этого норовистого коня и всё порывалась сбыть его с рук от греха подальше, но Роберту он приглянулся своей необузданностью и ярко-рыжей, чуть ли не апельсинового цвета мастью. «Мечта цыгана, — смеялся Плант. — Не такого ли окраса был знаменитый Д’Артаньянов конь?» Певец уговорил возлюбленную не продавать строптивого скакуна, пообещав в ближайшее время укротить его. Кэти согласилась. Сама она только училась ездить верхом, надеясь впоследствии совершать конные прогулки в обществе любимого. И в конюшне к её услугам всегда была спокойная андалузская лошадка — серая в яблоках горбоносая красавица с пышной гривой и роскошным хвостом. То-то и злился рыжий жеребец: видит око, да зуб неймёт. К кобыле его и близко не подпускали, а уж она была куда как хороша. Иной раз и на гастролях Планту удавалось оседлать коняшку. Для Роберта это был отличный способ сбросить нервное напряжение, накопившееся за время тура. И уж если выпадал случай прокатиться верхом, вокалист Лед Зеппелин никогда не упускал его, подбивая кого-нибудь из обслуги составить ему компанию. И хотя парни неплохо держались в седле, далеко не каждый мог угнаться за Плантом. Иногда сброшенный ретивым конём напарник улетал в колючие кусты, вызывая у Роберта бурный восторг. Сам-то он сидел на лошади как влитой и, пожалуй, действительно был в состоянии обуздать злющего жеребца Кэти. Но только вот с верблюдом не было совершенно никакого сладу. Роберт всё вертелся на жёстком горбе, пытаясь хоть как-то приноровиться к резвому аллюру противного животного. Но куда там! Коварный верблюд знал своё дело туго и всегда выходил победителем из схватки с туристами. В Планте он признал достойного соперника, однако совершенно не собирался ему уступать. В конце концов Роберт махнул рукой и, покрепче сжав пятками бока строптивого верблюда, сдался на милость победителя. Корабль пустыни воспринял это как должное и посильнее наподдал Цеппелинам напоследок. — Бедные ваши зады, опять они пострадали, — съязвил Пейдж, когда Плант и Коул, охая и стеная, слезли наконец с верблюда. — Перси, ты хоть бы подумал о том, в каком виде предстанешь перед Кэтрин. Она ведь уже прилетела, Разарк отвёз её в отель и вернулся обратно. — В самом деле? — обрадовался Плант. — Кэти уже здесь, в Бомбее? О, Пейджи, это самая лучшая новость за последние пару месяцев! Наверное, Роберт заплясал бы от восторга, но пострадавшее в неравной борьбе с верблюдом тело уже давало знать о себе. — Несчастная моя задница, — посетовал Плант, — завтра вся в синяках будет. Ну да ничего, главное, моя милая ждёт меня в нашем номере. Парни, едем скорей в отель, мне не терпится воссоединиться с любимой женщиной! И Роберт, морщась от боли, заковылял к ожидавшему возле пляжа такси.