Англетер

Я лежала на койке в Больничном крыле и тупо хлопала зенками, сверля белый с разводами потолок над собой не менее тупым взглядом. Я тщетно, но тщательно перебирала в своем крохотном мозгу все воспоминания последних двух дней, стараясь склеить это обрывочное говнецо в единую картинку. И, несмотря на то, что я всегда смеялась над Дорказ, когда та едва ли не плакала от осознания всей безнадежности своих попыток восстановить в голове сюжет той или иной пьянки наутро, сейчас я как никогда была солидарна с ней в этом убивающем чувстве пустоты, чувстве, что тебя сначала пару дней катали на каруселях, били по лицу, заставляли пробежать олимпийский марафон, а после применили некачественный, очень херовый Обливейт. Я честно не помнила, как нас вытащили из лагеря кентавров, из той земляной, душной, влажной камеры, где мы пробыли, если верить ощущениям, больше двух суток. В моей голове вертелись лишь обрывки чьих-то фраз, действий, застывшие эмоции размытых лиц и целый калейдоскоп, бесчисленное множество белого шума в ушах, стылых слез, дорожки от которых не успевали высыхать даже сейчас, дрожи в коленях и противного, липкого ощущения тошноты. Талия лежала в некотором отдалении, под тонким одеялом, на промятой подушке и имела видок еще более предсмертный, чем у меня. Её губы потрескались, дыхание, если прислушиваться, было хриплым и прерывистым, лицо исполосовано узкими, глубокими ссадинами, на которых засохла густая, чистая, гранатовая кровь. К ней часто приходили Коллекторы, приносили кофе с завтрака, пару кусочков ветчины и всегда мастерски выплескивали за окно жидкую, несладкую кашу, которой я давилась, с завистью смотря на слабую, довольную и сытую улыбку Розье. Краб и Яксли обычно не задерживались надолго, самое большее - двадцать минут, а после, как по неслышному щелчку, собирали манатки и выметались восвояси, а гнетущая неловкость повисала в воздухе вместе с еще не остывшим эхом недавнего общего хохота. Однако молчание не длилось долго и, стоило только дверям за этой парочкой захлопнуться, Забини с Трэверс подсаживались ближе к Назначенной и начинали что-то увлеченно ей нашептывать, скрипя стульями и сосредоточенно сдвигая брови к переносице. Этот странный ритуал проводился ими дважды в день - после завтрака и перед ужином, а по ночам к ней иногда захаживал мужчина с крупными, благородными чертами лица, которые становились еще более притягательными и опасными в полумраке непогашенных свечей и лунном свете. Иногда они тихонько переговаривались, он травил ей шутки и я осторожно хихикала в кулачок, если все-таки удавалось расслышать хотя бы одну, однако в большинстве случаев Талия спала, свернувшись калачиком - ее любимая поза, видимо, до ушей закутавшись в колючее одеяло, сопя в уголок подушки и тогда мужчина вставал у изголовья кровати, упирался в него локтями и, не снимая строгого пальто, несколько долгих минут смотрел на Назначенную в упор, на ее расслабленное лицо, слушал мерное дыхание, а перед уходом всегда накладывал мощные согревающие чары на ее койку. Если вы спросите, почему я в таких подробностях пересказываю вам их встречи, так вот вам ответ - я не могла спать в Больничном крыле, тут воняло целительными зельями, гуляли сквозняки, а кровать была слишком жесткой. Ни книг, ни пергамента у меня с собой также не было (потому что друзей, которые могли бы их принести, не было), а потому единственным стоящим занятием было наблюдение за Талией и ее таинственным посетителем, что в одну из очередных ночей обратился ко мне напрямую: - Как ваше самочувствие, мисс Гастлер? - его голос был басистым и звучным, такие голоса, как этот, обычно запоминаются на всю оставшуюся жизнь, такие голоса поднимают мощнейшие революции, поют нежнейшие колыбельные и звучат беспрекословно в любых спорах. - А... Я... - в тот момент я буквально потеряла дар речи, ведь прошло почти четыре дня, которые я провела в абсолютном молчании, блуждая в пустоте собственных мыслей и стараясь не завидовать Розье, у которой был нормальный завтрак, королевских кровей друзья и, кажется, жених. - Я н-нормально. К-кто вы? Мужчина мягко усмехнулся, точно пораженный тем, что кто-то вообще может его не знать, однако, видимо, вовремя вспомнил, что я непосвященная и вообще левая и что нельзя мне раскрывать все карты. - Никогда не задавайте тех вопросов, ответы на которые вам не сделают выгоды, юная мисс. Завтра вас выпишут. Настоятельно советую вынести из предшествующих шести дней урок для себя, - с этими словами мужчина покинул лазарет, а спустя несколько долгих мгновений меня всю окутало долгожданное тепло, как если бы я улеглась возле самого камина и надела толстую-претолстую шубу. Я засыпала с мыслями о том, что с таким обилием советов пора бы уже завести отдельный блокнотик для подобных инструкций, а также думая о том, что блокнотик мне может и не понадобиться - женишок Талии ясно дал мне понять, что не одобряет последнюю выходку Коллекторов, а в особенности - мое непосредственное участие в ней. И вот я снова на минус первом этаже иерархической лестницы Хогвартса. * Из лазарета Талию забирали на удивление скромным составом элитарной прослойки школы, почти единичным - Забини да Краб, хотя я ожидала как минимум делегацию на двух экипажах. Но все оказалось куда проще - они просто пришли, взяли ее немногочисленные сумки и с весьма эпичными выражениями лиц покинули помещение, одаривая меня беглым, ничего не значащим взглядом, как если бы и не знали меня вовсе. Ожесточенно набивая свой чемоданчик аккуратно сложенными вещами, я боролась с подступающими к горлу слезами черной зависти и потому не сразу услышала настойчивый стук в окно, о продолжительности и настойчивости которого стекло в этом самом окне должно было уже расколоться. Однако стоило мне лишь заметить за толстым стеклом мешковатого вида сову, я, аки олимпийская гимнастка, влезла на доисторический подоконник, смахнув при этом не один слой плесневелой пыли, и, во время вспомнив о палочке в заднем кармане джинс, алохоморнула чертовы створки, мгновенно отрывая знакомый переливчатый конверт от лапы мертвецки спокойной птицы. Вот это выдержка, вот это я понимаю. Трясущимися руками я смотрела на чертов кусок бумаги с идеально загнутыми уголками и ровно поставленной печатью, что блестела в лучах тусклого осеннего солнца, в глазах моих плескался нескрываемый ужас, а в душе играли фанфары. Я ожидала чего угодно: угроз, откупа за воспоминания, отчисления из школы, условий от Парламентеров - чего угодно, но не того, что прочитала: "Здравствуй, Дэбора! Я знаю, в последние дни тебе пришлось несладко, ведь наши ребята тебя кинули причем не самым благородным образом, так что нынешняя твоя обида на них более чем обоснована. Но тем не менее, прошу, не принимай все близко к сердцу - Коллекторы, они, как дети. Сначала ломают вещи и людей, а после убегают и прячутся за своим амплуа, сваливая друг на друга вину. Надеюсь, ты выше всего этого и я не зря пишу тебе данное письмо. На местных часах 12:37 плюс-минус десять минут", - я рухнула попой на кровать, удостоверившись в подлинности предполагаемого времени и, с трудом проглотив горький комок в горле - как вообще возможно все так точно рассчитать? - продолжила чтение письма: "Не пугайся, Дэбора, это элементарные математические вычисления", - словно в утешение было написано белыми чернилами на гиацинтовом листе, отчего мне стало еще более стремно. Время-временем, но как этот "кто-то" сумел с такой точностью предугадать мои мысли? "Совсем скоро начнется обед, на нем сокурсники будут пытать тебя вопросами о том, где ты пропадала почти неделю и тебе, конечно же, нечего будет им ответить. Любая ложь, если таковая не будет напрямую связана с твоим досугом в компании Администрации, в которой ты была замечена, покажется им недостаточно убедительной, к тому же, как нам показал инцидент с небезызвестной Джордан Яксли, врешь ты просто отвратительно, а следовательно вариант с историей о вывихнутой ноге мы отметаем. Правду, по более чем очевидным причинам, ты рассказать не можешь, точнее можешь, но не будешь этого делать. Мой тебе совет - уходи от темы: задавай встречные вопросы, находи неотложные дела, заикайся и т.д. Делай, что хочешь, Дэбора, но не никому не говори ничего конкретного. Твой неискренний Автор." Ну что тут сказать - я ахуела. Я очень сильно ахуела. Настолько сильно, что сумела-таки собрать свои разбегающиеся в стороны ссыкливые до всего нервы и перечитать чертово письмо еще раз пять, после чего я ахуела еще разок и, кое-как сложив и запихнув его в карман, я двинулась в сторону пуффендуйской гостиной, левитируя за собой сумки и совсем не грациозно лавируя между разношерстными потоками студентов, потерянным взглядом смотря куда-то в пол и не прерывая истеричной умственной деятельности. На повестке дня сегодня было аж несколько вопросов сразу. Первый: кто послал мне это письмо? Тут я, конечно, в догадках не терялась и, недолго думая, свалила сей альтруистический порыв на душу идеального в моих глазах Забини, и этому было аж несколько обоснований: а) он мне уже этих советов надавал целый Эверест, а тут вот еще один - уж что-что, а два и два я сложить могу. (конечно, есть еще загадочный розьевский женишок, но тут тогда уж совсем нелогично: зачем ему сначала отваживать меня от Коллекторов, а после давать мастер-классы по завоеванию их расположения?). б) совет, связанный с уходом от темы, он мне уже озвучивал, когда мы шли в Дурную, а значит сейчас он просто дает мне показать на практике, насколько хорошо я усвоила тот его урок. в) в прошлый раз подставное письмо мне отправил как раз-таки он с Роули, что ему помешало бы провернуть это еще раз? г) Забини мне подмигнул сегодня утром, когда шел мимо. Без задора, но с едва заметной лукавинкой, украдкой. д) он единственный имел привычку всегда называть меня полным именем. А потому я шла и давила лыбу так, словно не логическую цепочку составила, а как минимум преступление века раскрыла, отчего щеки опасно застилали мне зенки и внутренний голос вопил в голове: "Видимость ноль, иду по приборам!" Второй вопрос звучал не менее внушительно: какой вообще смысл во всем этом? Прокрутив в мыслях содержание письма, я сделала вывод, что смысл во всем этом совершенно пуффендуйский и заключается в помощи ближнему, а следовательно злого умысла в себе не кроет, а следовательно данному вопросу в повестке дня делать нечего. Вот такой вот я наивный человечек, да, давайте дружно посмеемся. Третий вопрос меня буквально пожирал изнутри: что с этим делать? Сказать автору, что он больше не анонимный или дать ему немного поиграть в мать Терезу, а уже после, когда все его письма принесут плоды, провизжать в ухо слова благодарности? Это был нереально сложный выбор, а посему я даже в какой-то степени блогодарна дверному косяку за то, что он треснул мне по мордахе, приведя, наконец, в чувство и выбил из меня хоть ненадолго все те фантазии, в которых Дэбби Гастлер становится неотъемлемой частью Администрации, ее незаменимым звеном, пьет виски в одной компании с Блэком, Мальсом и Розье, и время от времени получает медаль во всю жопу (большая выйдет медалька, к слову) за заслуги перед школой и такой почти мифической организацией как Комиссия. - Эмм, Дэб, с тобой все в порядке? - хмурясь спросила Гамильтон и я даже отшатнулась от нее, удивившись, что кто-то из Администраторов вообще со мной заговорил. - А-абсолютно... - как-то слишком уж воодушевленно ответила я, дружелюбненько улыбнувшись, отчего Мэнди едва заметно поморщилась. - А ты? На это девушка лишь скептически изогнула светлую бровь и протянула подозрительное "Да-а", пристальнее обычного вглядываясь в мое заплывшее жировыми наростами лицо. - Кстати, Дэб, а куда вы все ушли тогда? Я принесла Кодекс, а вас нет... - казалось бы, подозрительнее уже некуда, а нет - вот туда. Я от растерянности даже контроль над левитацией потеряла, отчего громыхнувшие об пол сумки за спиной не заставили себя ждать. Малиновая краска стыда мгновенно залила мое лицо, а на лбу, казалось бы, висел мигающий баннер, как те, что над маггловскими стрип-клубами обычно горят, гласивший "Пуффендуйский даун". - А-а-а.. Мы это... Ну того... "- Совет номер раз: не знаешь, что ответить, - переводи тему." - К-кстати, где т-ты купила такой к-классный пиджак, м? - я в притворном восхищении протянула руки к одежде Гамильтон, щупая материал и улыбаясь-улыбаясь-улыбаясь, точно я не фирму-изготовителя спрашиваю, а в рекламе снимаюсь. - Ээ, это школьный пиджак, Гастлер. У тебя блять точно такой же, - мягко отстраняя мои руки от себя, с ноткой раздражения произнесла блондинка, видимо, почуяв подвох. - Кстати, тебе Забини разве не говорил, что при переводе темы суть разговора не должна уходить далеко от его первоначальной темы? - и, заметив замешательство в моем взгляде и всей позе, быстро сделала выводы. - Кхм, видимо, нет. Ну... Теперь ты знаешь. Не хочешь сказать правду, Дэб? Вы поступили со мной не очень хорошо, - скрещивая по-бухенвальдски худые руки на груди, повторила попытку допроса Галочница, однако ничего более связного, нежели немое мотание головой из стороны в сторону, она не получила и посему, резко и зло выдохнув, ушла прочь, бросив на последок невнятное: "Что ж, окей". Вывеска на моем лбу загорелась ярче. * Обед протекал почти плачевно и исход его обещал быть летальным. Не то чтобы я так отвратительно уходила от ответов - нет, мне просто было дико тяжело это делать и потому большинство обращенных ко мне вопросов я пропускала мимо ушей или делала вид, что не расслышала и всякий раз вздрагивала, слыша смех Администрации над очередной перепалкой Джин и Полушубка с трудновыговариваемым именем, которое я, к своему позору, не запомнила. В горло мне ни то что кусок котлеты, мне сок в горло не лез, так что я просто делала как все анорексички со стажем - ковырялась вилкой и ножом в своей тарелке с чрезвычайно сосредоточенным видом, но не собираясь брать ни кусочка от блюда в рот. Лично Гюнтера такой расклад смутил. - Чего это ты делаешь? Ешь уже давай, - пробубнил парень-колобок, пододвигая ко мне ближе чертову плошку с едой, на которую у меня глаза не смотрели. - Я что-то... Н-неважно себя ч-чувствую... Н-не хочется, - мямлила я, возвращая тарелку на прежнее место. - Может тебе тогда к мадам Помфри сходить? - и вновь этот напряженный, подозрительный взгляд, от которого меня прям-таки распирает негодование и желание крушить. - Я только что от нее, Гюнтер, - уже почти пыхтя от злости и мысленно горланя: "Просто отъебись!", я держалась из последних сил, хотя всегда считала себя более чем уравновешенным и даже флегматичным человеком. Мой взгляд ненароком в сотый раз упал на стол Слизерина, что между тем медленно пустел. На своих местах оставались лишь особенно медлительные первокурсники, что, наверное, ввиду воспитания просто физически не умели быстро есть, по-аристократически невольно растягивая трапезу, вздыхая в собственные тарелки, держа спины настолько ровно, что, по ним можно было бы чертить. Из-за стола также не спешили выходить Талия и Забини. Они сидели на скамье верхом, повернувшись лицами друг к другу, едва соприкасаясь пальцами, что, дрожа, лежали на столе, аккурат рядом с грязными тарелками, шкурками от съеденного кем-то апельсина, сладким, липким следом от кофе. Талия была одета как всегда строго, исключительно по форме, в отличие от Эда, чья маггловкая толстовка, форменные брюки и синие кеды ну никак не вписывались в атмосферу замка.