Право на счастье

      На следующий день все изменилось. С утра пораньше за ней пришел сир Борос Блаунт и отвел в комнату Малого совета. Там ее уже ждали королева, Варис и лорд Бейлиш. Последний приветствовал Сансу полупоклоном и улыбкой - и то и другое выглядело двусмысленно. Варис сложил руки на объемистом животе и заговорил тихим мягким голосом: - Позвольте вас поздравить, леди Санса. Для столь юной девицы вы проявили удивительные навыки врачевания. Склоняюсь перед вашей матушкой, которой мы очевидно должны быть этим обязаны. Вы сумели выполнить приказ короля, как и подобает всем его подданным - евнух сладко улыбнулся и замолчал. Зато от улыбки королевы у Сансы немедленно засосало под ложечкой: - Да, ты славно потрудилась, голубка, и день твоей свадьбы уже совсем близко. Скажи, ты рада выйти за Пса? - Я рада исполнить волю его милости - пробормотала Санса. - Что ж, именно такой ответ и подобает дочери изменника, Санса. Свадьба состоится завтра. Теперь ступай к себе.       Санса шла по коридору так быстро, как только могла, почти бежала. Но она опоздала. Без огромной фигуры Пса комната казалась странно пустой, и она вдруг поняла, что в оставшиеся сутки ей совсем нечем себя занять. Больше не нужно никого лечить, перевязывать, смачивать губы водой, выслушивать грубости и сдерживать слезы. За эти дни она почти не думала о собственных бедах и горестях, и, странное дело, ей было легче переносить свой плен. Когда-то девочка, покидавшая Винтерфелл, мечтала о беззаботной и роскошной жизни в столице. Роскошь обернулась золотой клеткой, а беззаботность – тоскливым одиночеством.       Весь день Санса старалась вести себя как обычно, ничем не выдавая своих чувств: она читала, вышивала, играла и пела в обществе Маргери и ее фрейлин, и даже успела выехать на небольшую конную прогулку. Но вечером привычная выдержка изменила ей: Санса лежала без сна, ворочаясь в постели и все думая о том, что ее ждет. Она знала, что отец когда-то хотел выдать ее за кого-нибудь подходящего из сыновей северных лордов – любой из них почел бы за честь жениться на ней, и она успела привыкнуть к этой мысли. Потом король Роберт предложил выдать ее за Джоффри, и она была на седьмом небе от счастья. Счастье закончилось, когда она увидела отрубленную голову отца на стене Красного замка. Затем предложение леди Оленны – тогда Сансе показалось, будто через мрачное, хмурое небо пробился луч солнца, и она была готова на все, лишь бы Уиллас Тирелл полюбил ее. А теперь вот Пес. Она знала о нем, пожалуй, больше чем кто-либо, и одновременно никогда не могла понять, чего от него ждать. Он то грубил ей, то угрюмо молчал, и так и не поблагодарил ее за то, что она спасла ему жизнь.       Устав лежать без сна, Санса встала, накинула платье, взяла со стола нож, которым резала мясо, и вышла из комнаты, осторожно закрыв за собой дверь. В богороще было тихо, слышно было только как деревья шелестят листьями, и какие-то ночные птицы щебечут и стрекочут в ветвях. Она встала на колени на небольшой полянке, но слова молитвы не шли ей на ум. Наконец, она попросила старых богов защитить ее брата, мать и сестру. О себе она не упомянула. После молитвы Сансе стало легче, она поднялась с колен, развернулась и почти уже вышла из богорощи, когда кто-то схватил ее за руку.       Прежде, чем Санса успела закричать, человек обдал ее запахом вина и прошептал в ухо: - Тихо, миледи, это я, ваш Флориан. - Сир Донтос, вы меня напугали. - Я ждал вас здесь каждый вечер, почему вы не приходили? - Вы разве не знаете приказа короля? У меня было дело, которое я не могла оставить. - Да, да. Вы лечили этого дезертира Клигана. Поверьте, я жалел вас как никто. Вы – наедине с этим чудовищем!       Санса промолчала, и сир Донтос продолжил: - Что ж, он, кажется, встал на ноги, а вы сделали для него все, что могли. Теперь вы можете сбежать без угрызений совести. - Сбежать? - Да, со мной. - Но куда? - Я вам уже говорил. В безопасное место, где Ланнистеры вас не достанут. - Скажите, сир Донтос, неужели вы сами сможете охранять меня все это время? - Нам поможет друг.       Санса всматривалась в лицо шута, пытаясь в темноте угадать его выражение и насколько ему можно верить. Пес говорил, что может учуять ложь, и на какой-то миг Сансе захотелось, чтобы он оказался здесь – уж он-то бы вытряс из бедного старого пьяницы всю правду. «Может, я и дура» - подумала она – «но ему все равно не верю». Как можно мягче она произнесла: - Простите меня, но я не могу. - Но почему, миледи? Что вас здесь держит? - Я обещала сделать все, что угодно, чтобы Пса не казнили, и король приказал мне выйти за него замуж. Если я этого не сделаю, его убьют, и выходит, что все мои усилия были впустую. Я не могу бежать с вами. - Ради всех богов, леди Санса, неужели вас волнует судьба этого убийцы? А как же ваша мать, которая проливает слезы, не зная, что с вами, и ваш брат, который ведет войну, чтоб вас освободить? До них вам дела нет?       Слова сира Донтоса падали на дно сердца Сансы точно камни, и ноша эта была тяжела. На одной чаше весов лежала свобода, семья, возможность, пусть и призрачная, навсегда забыть боль, страх, унижения, вернуться в родной дом. На другой – озлобленный, мрачный и совсем незнакомый мужчина с репутацией мясника. Она молчала, глядя поверх плеча старого шута, на черные верхушки деревьев. Что-то происходило в ее душе в эти секунды, что именно – она сама не могла бы сказать. Наконец, Санса снова посмотрела на своего тайного друга, и еще тише сказала: - Нет. Я не могу. Матушка и Робб живы, и я не спасу их, если убегу с вами, а его погублю. Я должна сдержать слово. Простите меня… мой Флориан. - Санса наклонилась, быстро поцеловала Донтоса в мокрую от слез щеку, и быстро ушла.       ***       Клигану в ту ночь тоже не спалось. Когда красные плащи пришли за ним, он было решил, что ублюдок Джоффри передумал, и его тихо удавят где-нибудь в подземелье, но вместо этого его просто отвели в его прежнюю комнату, где он жил, когда еще был телохранителем принца. Там ему принесли поесть, а после заперли. Хорошо еще нужник у него был собственный.       Он так давно не был в этой комнате, что впервые в жизни она увиделась ему такой, какой была на самом деле – унылое, почти пустое помещение, если не считать кровати, сундука для одежды, кучки пустых бутылок в углу да разложенного на куске сукна оружия – как правило, начищенного и отполированного. Ни стула, ни стола, ни шкафа, ни книг, ни цветов, ни малейших признаков роскоши. В комнате было чисто, через окно падали лучи заходящего солнца.       Сандор лежал на жесткой узкой кровати – он уже успел и позабыть каково это, после роскошных пуховых перин пташкиной постели. От перин его мысли перешли к самой Пташке, и как всегда, его наполнила странная смесь злости, стыда и еще чего-то, чему он не знал имени, но это «что-то» раздражало и царапало, словно заноза. Он знал верное средство избавиться от любого непонятного и неприятного переживания, но одного кувшина кислого вина тут было мало.       Завтра его свадьба. Сандор расхохотался бы во весь голос, не будь весь этот фарс придуман, чтобы позабавить скучающего недоноска. С того дня как он ушел из дома, он всегда был один, и предпочитал одиночество всему остальному. Ни друзья, ни жена, ни дети были ему не нужны. А теперь ему навязывают эту глупую красивую пичужку, которая выросла в роскоши, и, наверное, и курице-то голову свернуть не сможет. И что ему с ней делать? Ощущение собственной беспомощности было таким мерзким, что он со злости саданул кулаком о каменную стену. Боль в костяшках немного отрезвила его. В конце концов, зачем-то он звал ее сбежать с ним из Королевской гавани. И если уж на то пошло, он собирался отвезти Пташку к ее матери и брату. Сир Киван – не идиот и не самодур, кто знает, как все повернется… В конце концов, кусок хлеба он этой дурочке добудет.       Он очень хотел заснуть и ни о чем не думать, но не выходило. В голову лезли разные картины, воспоминания об их встречах. Вот первый раз, когда они столкнулись по пути из Винтерфелла в столицу – до этого он только наблюдал за ней издали. Тогда девочка испугалась сира Илина Пейна, и он не мог ее за это упрекнуть – его боялись даже храбрые воины. Потом, когда он вез ее с турнира в честь ее отца, и сам не зная зачем, на поле под звездами выболтал ей всю историю про ожоги. Тогда она сияла от радости, что она невеста короля. Что ж, когда сир Илин отсек голову ее отцу – тогда-то, как он надеялся, она начала что-то понимать в жизни. Но все же попыталась столкнуть Джоффри в ров, и столкнула бы, не окажись он рядом. Вообще, по его наблюдениям, девчонка все время норовила попасть в неприятности – то на лестнице пошатнется, то с крыши едва не упадет. А бунт голодной черни, где с ней могли бы сделать то же, что с полоумной Лоллис…       Наконец, проклятая память добралась до главного воспоминания, и не было вина, чтобы прогнать его: вот он стоит в своей сверкающей белизной броне и белом плаще королевского гвардейца за троном Джоффри и смотрит, как сир Меррин, один из его братьев, избивает ее мечом. Он слышал ее крики, видел ее слезы и запретил себе отворачиваться. Все, на что его хватило – это сказать «Довольно» и укрыть девочку своим плащом. Из тронного зала память перенесла его в ее спальню – комната казалась вся зеленой из-за всполохов дикого огня снаружи, он оперся коленом о постель, придавил ее собой, одной рукой он удерживал ее заломленную вверх руку, а другой прижимал лезвие кинжала к ее горлу. Тогда он был пьян от вина и от страха, одни боги знают, что он мог бы сделать. Но она спела ему, и коснулась его лица. Когда эти засранцы нашли его спящим в лесу, он надеялся сдохнуть в бою и в последний миг вспомнить тепло ее руки и тот взгляд. Не вышло. Тут он сообразил, что теперь, если ему повезет, он сможет видеть эти глаза каждый день, и что никакой ублюдок больше не сможет избивать и калечить ее. Он понял, что именно это заставило его выжить после плети Илина Пейна, и одновременно тут же захотел оказаться где угодно – хоть в пекле – лишь бы не завтра в септе рядом с ней.       Первые лучи осеннего солнца коснулись шпилей и башен Красного замка, когда в разных его концах девушка и мужчина забылись крепким сном.