Право на счастье

      С этого дня все пошло хуже некуда. Сандор замкнулся в угрюмом молчании и старался поменьше говорить с Сансой, и не глядеть на нее, хотя второе оказалось труднее, чем первое. Даже в Королевской гавани, он всегда мог смотреть на нее, если не говорить с ней. Сейчас те тайные короткие встречи в темноте, когда он натыкался на нее, были для него более яркими и живыми, чем нынешнее серое существование, в котором они словно были разделены невидимой стеной. К горечи примешивалась изрядная доля гнева — Пташка, в отличие от него, прекрасно освоилась в Кастерли Рок, словно век здесь жила. Она болтала, смеялась и вышивала с леди Дорной и леди Жанеей, учтиво беседовала с сиром Киваном и скоро узнала, как зовут каждую горничную и каждого поваренка в замке. Умом он понимал, что она ведет себя как настоящая леди, что именно такую судьбу ей готовили — быть хозяйкой большого богатого замка, приветливой, рачительной, а теперь она просто ведет себя так, как ее воспитали. Но Пташки — той, что обещала ему спеть, той, которой можно было рассказать историю о мальчике, игравшем деревянным рыцарем — он не видел.       Но чем сильнее нарастало их отчуждение днем, тем мучительнее он желал ее по ночам. Теперь, когда они делили одну постель, а он был почти здоров, добровольное воздержание превратилось в муку. Даже за короткое время их брака она уже успела подрасти и стать еще красивее, чем была в день свадьбы. Иногда, лежа рядом с мирно спящей Сансой, он, стыдясь самого себя, осторожно брал прядь ее осенних волос и подносил к лицу, вдыхал их запах и прижимал их к губам.       Войдя в его жизнь, Пташка заставляла его одновременно чувствовать себя и сильным, и слабым, вызывала и ярость, и стыд, и что-то еще — невыразимое, щемящее, полузабытое и давно похороненное. Она была похожа на прекрасную деву из песни. Мальчик, который играл деревянным рыцарем, был готов рухнуть перед ней на колени и совершать подвиги в ее честь, а взрослый мужчина жаждал совсем иного — посадить ее на колени, зацеловать до беспамятства, стащить с нее все эти ненужные одежки, и узнать, наконец, какова она снаружи и изнутри. Масла в огонь подливало еще и то, что он знал: скажи он хоть слово — и Санса безропотно подчинится. Разденется, раздвинет перед ним ноги, вытерпит боль и кровь, и будет терпеть каждый раз и столько, сколько ему будет нужно, не жалуясь и не отказывая, а если и поплачет — то так, чтобы он этого не видел. Но в том-то и дело, что он не хотел, чтобы его маленькая жена его терпела. Он хотел, чтобы она отдалась ему по доброй воле. Но скорее уж евнух Варис сможет зачать ребенка, чем это произойдет. Хуже всего было то — и признание это стоило очередному новобранцу разбитой губы, а ему ноющих от удара пальцев — что он хотел гораздо большего, чем просто ее тело. Но честно признаться в этом он не мог даже про себя.       Он пробовал глушить чувства вином, но оно не помогало, а после того, как один новобранец по ошибке ранил другого в ногу, потому что у него с похмелья болела голова и он не уследил за ними — и этот способ забыться оказался для него закрыт. Гнев приходилось изливать на службе — солдаты только что не выли от его муштры, но даже изнуряя себя и других постоянными упражнениями, он не находил покоя. Раз или два он даже ездил с гвардейцами к девкам в Ланниспорт, но, хотя это на время помогло унять похоть, на душе было ничуть не легче, так что он и это бросил. Дни его стали похожи на безвкусную тянучку, а ночи — на битву с самим собой. И он не знал, сколько еще продержится.       ***       Каждое утро Санса Клиган просыпалась с надеждой, что сегодня ее семейная жизнь станет хотя бы чуть-чуть лучше, чем вчера, и каждый вечер ее надежда, словно хрупкая стеклянная ваза, разбивалась вдребезги. Ее муж избегал ее так упорно, что она была готова поверить в то, что она ему противна, и он ее ненавидит, но какая-то упрямая, живущая в глубине ее души уверенность, что это не так, мешала Сансе отчаяться совсем. Она старалась вести себя как подобает — была неизменно вежлива и учтива, заботилась о его одежде, старалась просить приготовить к обеду то, что, как ей казалось, ему больше по вкусу, а на ужинах в большом зале, где она сидела на почетном месте рядом с леди Ланнистер, старалась всегда улыбаться ему через стол, чтобы он не думал, что им пренебрегают. Но ничего не помогало. Ее попытки завести разговор наталкивались на стену молчания. Изредка он бросал какие-то односложные ответы на ее робкие вопросы, но видя, что муж не хочет с ней разговаривать, Санса быстро сникала, и то немногое время, что они проводили вместе, как правило проходило почти в полном молчании.       Собственно, они проводили наедине не больше часа в день: утром он уходил на рассвете, когда она еще спала, потом приходил, чтобы разделить с ней полуденную трапезу — несмотря на их отчуждение, этот обычай, введенный Сансой в самом начале их жизни в Кастерли Рок, он соблюдал — а вечером они как правило ужинали в большом зале, и там ее занимали беседой домашние рыцари Ланнистеров или гостившие у сира Кивана лорды. После ужина она обычно выходила гулять в маленький дворик внутри замковой стены — пусть здесь не было чардрев, ей здесь нравилось. Ее муж в это время куда-то уходил, и она не осмеливалась спрашивать, куда именно. После нескольких вечеров, когда она засыпала прямо за столом, дожидаясь его, он коротко приказал ей не ждать его и ложиться спать, так что засыпала она чаще всего тоже в одиночестве.       Конечно, ее жизнь здесь была гораздо легче, чем в Королевской гавани, и в ней были свои радости: беседы с леди Дорной и леди Жанеей, которые, казалось, были с ней искренне приветливы, прогулки верхом и соколиная охота, собственная комната и музыкальные инструменты, которые она взяла в руки впервые со времен Винтерфелла. А самое главное — здесь она могла засыпать и просыпаться без страха, что ее в очередной раз оскорбят, унизят или побьют только потому, что ее брат воюет с Ланнистерами.       Разумеется, Санса не забывала о том, что они — враги ей, что она должна молиться за победу Робба, и она так и делала. Но все же эти люди были добры к ней, насколько можно быть добрым к заложнице, а теперь она научилась ценить доброту. Все это отвлекало ее, но из-за Сандора ей все время казалось, что ее еда и питье имеют горький привкус, а на забавах и удовольствиях лежит тень печали. Иногда она думала, что нужно смириться с этим, как в свое время она смирилась с мыслью, что придется выйти за него замуж, но все еще живущая в ней слабая надежда мешала этому.       Помимо его молчания и отстраненности было и другое, что ее тревожило. За полторы луны их брака муж так и не прикоснулся к ней. Не то чтобы Санса этого желала — скорее ее пугала мысль о том, что ей придется вынести, но она твердо знала, что делить постель с супругом — это ее долг, так же, как и родить наследника. Она помнила, что Робб родился через девять лун после свадьбы ее родителей, несмотря на то, что они почти не знали друг друга.       Частью души она чувствовала облегчение — первую неделю она каждый вечер ложилась в постель в страхе, что сегодня он потребует свое, но неделя проходила за неделей, и страх сменился спокойствием, а затем на его место пришла тревога. Это был словно еще один изъян в жизни Сансы, и она тщетно пыталась найти его причину. Однажды она даже заподозрила, что с Сандором что-то не так, но почти сразу усомнилась в этом. Также она слыхала, что есть мужчины, которые предпочитают женщинам мальчиков или юношей, но, после тщательного раздумья, Санса отвергла и это глупое подозрение. Нет, ее муж определенно был здоров, но по какой-то причине не желал ее, и не говорит, почему. Каждый раз, когда она почти решалась заговорить об этом, на нее нападала странная немота, как будто это была какая-то грязная стыдная тайна, которой оба они были повязаны, и дали зарок молчать об этом до конца своих дней. Санса написала длинное письмо леди Кейтилин, где рассказывала о своем браке и просила совета и благословения. Зная, что письмо будет прочитано сиром Киваном или его мейстером перед отправкой, она постаралась писать так, чтобы никто, кроме матери не догадался о том, что именно ее гнетет. Прошло уже две недели, и она с нетерпением ждала ответа, надеясь, что cоветы матери помогут ей.       В тот осенний день она вернулась из Ланниспорта, когда солнце уже садилось — ей нужно было обойти несколько лавок и посетить септу. Санса была довольна собой — она купила отрез отличного полотна, из которого можно было нашить Сандору рубашек, угостилась лимонными пирожными и заказала у меховщика хороший теплый плащ, подбитый украшенный беличьими шкурками.       У ворот ее ждал слуга. — Миледи, сир Киван велел мне проводить вас с к нему, как только вы приедете. — Хорошо, я тут же поднимусь. — Должно быть, прилетел ворон из Риверрана.       Стаскивая на ходу перчатки, Санса поднималась по лестнице в радостном возбуждении. Она уже предвкушала, как будет жадно впитывать каждое слово письма своей леди-матери, как она будет его перечитывать, пока не выучит наизусть, как она будет засыпать, положив его под подушку и веря, что где-то там далеко матушка и брат думают и скучают по ней.       Сир Киван сидел за столом, и лицо у него было мрачным, а взгляд — тяжелым. Санса присела в реверансе при входе, и улыбнулась: — Добрый день, сир Киван. Вы так торопили меня, потому что хотите отдать мне матушкино письмо? — Нет, миледи. Боюсь, писем для вас у меня нет. Зато есть вести.       Сердце Сансы болезненно забилось в предчувствии. — Дурные вести, сир? — Вам лучше сесть, миледи.       Стараясь казаться спокойной, она присела на резной стул. — Неделю назад ваша матушка, ваш брат и большая часть войска северян погибли в Близнецах.       Удивляясь своему спокойствию, она спросила: — Как это произошло? — Боюсь, эти подробности не для женских ушей, леди Санса.       «Я видела, как мой жених отрубил голову моему отцу. Вряд ли после этого меня можно чем-то напугать» — подумала она. Сир Киван продолжил: — Поверьте мне, для вашего же блага вам лучше ничего не знать. Скажу только, что повинен в этом лорд Уолдер Фрей, знаменосец вашего дяди лорда Эдмара Талли. Больше я вам ничего не скажу. — сир Киван помолчал. — Миледи, я понимаю, как тяжело вам слышать такое от Ланнистера, и все же поверьте — я сожалею о вашей утрате. Война — жестокая вещь, она оставляет нам только горечь и скорбь. Думаю, в ближайшее время вам будет не до развлечений, так что я предупрежу леди Дорну, чтобы вас никто не беспокоил.       Ей хватило сил на то, чтобы поблагодарить сира Кивана и выйти из комнаты, держась прямо. В детстве Санса часто слышала от слуг выражение «Его как мешком по голове огрели», и оно казалось ей ужасно смешным. Теперь же она ощутила это на себе. Когда Джоффри отрубил голову ее отцу, ее горе было острым и глубоким, словно рана, в которой поворачивали нож, и слезы изливались из нее точно кровь. Теперь же оно было похоже на медленно нараставший невыносимый гул, словно в голове у нее гудел огромный колокол, от которого нельзя было убежать и спрятаться. Глядя перед собой невидящим взглядом, Санса медленно шла по замковым коридорам, желая только одного — добраться побыстрее до своей комнаты, и запереться там, чтобы никого не видеть и не слышать.       Проходя мимо кухни, она заметила нескольких красных плащей, которые болтали с кухонными девушками. Она слышала их болтовню словно сквозь толщу воды, но внезапно до нее донеслось слово «лютоволк», и невольно прислушалась: — Что, и его тоже? — всплеснула руками одна из судомоек. — Как пить дать. Говорят, десяток болтов на него понадобился, не меньше. — А еще я слыхал — солдат понизил голос, но Санса слышала каждое слово — что после голову зверя пришили к телу Молодого Волка, посадили труп на лошадь и возили по всем Близнецам на потеху солдатне. — Да быть того не может! — Провалиться мне, если я вру, женщина. Мой кузен Гоффо стоял у дверей милорда, когда тот рассказал мейстеру, и сам все слышал. — А с матерью его что? — Ей, говорят, горло перерезали после того, как она сама порешила тамошнего шута — одного из фреевых бастардов, а после тело в реку выкинули. — Матерь милосердная, какие страсти! — Так-то вот. Говорят, какой-то северный лорд первый начал все и воткнул Роббу Старку нож под ребра. — Дурное это дело… — Дурное — не дурное, а нам это на руку. — И все равно — упрямилась женщина — лорд Уолдер убил гостей в собственном доме, и боги проклянут его. — Да и пускай. Этому старому сморчку все едино помирать пора. Зато наши теперь скоро войну выиграют, а мы по домам — хлеб сеять, пока зима не пришла…       Остаток разговора потонул в черном тумане, и Санса без единого звука рухнула на пол.