Право на счастье

      Должно быть, ее приняли за покойницу, и похоронили заживо. Вонючая, грязная земля набилась ей в рот и нос, и уши, мешала слышать и говорить, не давала дышать, бурой жижей залило глаза, и сквозь нее она видела только мутные, неясные тени, а голоса были не громче шороха. Казалось, надо что-то сделать — поднять руку, вытащить комья земли изо рта, закричать, как-то дать знать о том, что она не умерла — но ей не хотелось. Не хотелось жить, не хотелось дышать, есть, пить, говорить. Ничего не хотелось. Она открывала глаза и видела перед собой серую пелену. Она закрывала глаза и погружалась черноту. Сколько прошло времени, она не знала. В могиле время не имеет значения, как и все остальное.       Увидев вдалеке башни Кастерли Рок, Сандор испытал странное чувство. Несколько лет это место служило ему домом, но он никогда не чувствовал к нему ничего — ни любви, ни отвращения. Теперь же он понял, что хочет вернуться побыстрее, потому что там его ждет Санса, его Пташка, его жена. Несмотря на их отчуждение и всю странность этого брака, он соскучился по ней, но понял это, только когда до встречи оставалось немного времени. Что-то она сейчас делает? Должно быть, сидит у окна, вышивая одну из тех бессмысленных изящных штук, которые ей так нравятся. Поймав себя на том, что улыбается, Сандор взял себя в руки и снова надел привычную угрюмую маску. Не хватало еще, чтобы эти идиоты в красных плащах перестали его бояться.       Это был первый раз, когда ему после дезертирства доверили командовать отрядом — они ездили зачищать границы Западных земель от недобитков, и, против своей воли, Сандор этому радовался. Радовался тому, что наконец, можно взять в руки острую сталь вместо затупленного учебного оружия, радовался, что может сменить опостылевшие ему стены Утеса на что-то другое. Радовался ветру, который хлещет в лицо, когда скачешь во весь опор, радовался звону мечей и запаху битвы, радовался, что он так же быстр и силен, как раньше. А еще он радовался тому, что ему есть к кому возвращаться.       Когда копыта зацокали по мощеному внутреннему двору замка, он уже предвкушал встречу — вот он входит в комнату, а она, может быть, даже улыбнется ему, а он подойдет и — в пекло все! — поцелует ее так, как он мечтал долгими бессонными ночами. Отдав конюшонку поводья, он быстро зашагал к крылу, в котором находилась общая баня.       Поглощенный своими мыслями, Сандор не сразу заметил, что люди вокруг как-то странно на него косятся и стараются не подходить. Банщица принесла горячей и холодной воды, подала мыло и мочалку. В знак благодарности он шлепнул ее по задку, как делал всегда — но вместо того, чтобы захихикать с притворным смущением, девушка странно посмотрела на него, а потом залилась слезами и убежала. Он слегка удивился, но не придал этому значения, и скоро с наслаждением вытянул ноги в каменной ванне, выбросив все из головы.       Когда он уже соскреб всю грязь и теперь опрокидывал на себя ведра теплой воды — в баню вошел паж сира Кивана: мальчик был также золотоволос, как его хозяин, и был, кажется, чьим-то бастардом. — Ми… милорд — запнувшись, произнес он, не глядя Клигану в глаза. — Чего тебе? — Вы сразу наверх к миледи пойдете? — Тебе-то что? Или сир Киван хочет меня видеть? — Нет, не сир Киван. Леди Дорна просила вас предупредить. — О чем? — Он, наконец, пригляделся к мальчишке. Тот всегда побаивался смотреть на его ожоги, — как и все остальные, — но сейчас его просто колотило. У Сандора нехорошо засосало под ложечкой. — Миледи, она… — Что с ней?       Паж все мялся, кусая губы и переступая с ноги на ногу. — Что с моей женой? — рыкнул мужчина. — Отвечай, недоносок, пока я тебе твои желтые лохмы не повыдергал!       Мальчик собрался с силами и выпалил: — Ее мать и брата убили, а сама миледи плоха. — И, напуганный собственной храбростью, развернулся на пятках и бросился вон из подземелья.       Сандор вылез из ванны и принялся торопливо натягивать штаны. Пальцы путались в завязках, руки дрожали, а сердце колотилось так, будто вокруг был дикий огонь. Он не сразу понял, что это страх — и что этот страх сильнее, чем все, что ему до того приходилось испытывать. Босой, в спадающих бриджах, он несся по лестницам и коридорам, пугая своим видом жителей замка.       Перед дверью в их комнаты он с размаху остановился, будто налетел на стену. Кровь молотом стучала в ушах, и дверь он открыл нарочито медленно. В солярии было пусто, зато в спальне были люди: служанка с зареванным лицом, мейстер с озабоченным, и она, на постели. Сначала он ее не узнал: лицо превратилось в сероватую маску, голубые глаза будто ничего не видели, а рыжие волосы потускнели. Но страшно было не это, а то, что она походила на покойницу. Растерянный — впервые в жизни — он повернулся к мейстеру: — Что с ней?       Тот покосился на служанку, и одного взгляда Сандора было достаточно, чтобы та вышла, прижимая передник ко рту от сдерживаемых рыданий. — Что с ней? — снова спросил Сандор — Она больна? Ее кто-то ранил? — Да — отозвался мейстер, высокий и тучный рыжеволосый мужчина по имени Холворт. — Ее ранили в самое сердце, и теперь она умирает. — Умирает? — тупо повторил Клиган — Но от чего? Она была здорова, когда я уезжал, и сейчас на ней нет повязок, я не вижу крови. — Некоторые раны, милорд, не оставляют следов — сурово ответил мейстер. — Миледи умирает от горя. Ее семья мертва, и ей больше незачем жить.       «Незачем жить» — эхом отозвалось в душе Сандора. И вместе с этими словами он почувствовал боль — боль такой невыносимой силы, что хотелось кричать. — Я перепробовал все успокоительные средства, включая маковое молоко, но от него стало только хуже. Я даже отворил леди Сансе кровь, но это не помогло… — Убирайся — прервал его Сандор.       Мейстер пожал плечами, но оставил их одних.       ***       Дышать в могиле становилось все труднее и труднее, вздохи давались ей неимоверным, тяжким усилием — не тела, а воли. Она все больше погружалась в полное безмолвие, немоту и неподвижность, она даже желала этого. Но неожиданно что-то изменилось. Огромную толщу земли, в которой она была, куда-то потащило, словно Санса оказалась в гигантском водовороте. Водоворот все тащил и тормошил ее, комья земли постепенно отваливались, дышать становилось чуть легче, и в ее могильную тишину стал проникать чей-то голос — очень громкий, неприятный, словно пила, скрежещущая по камню. Наконец, ее прибило к какому-то огромному валуну. Валун был очень теплый, почти горячий, и при этом мокрый — чему Санса совершенно не удивилась. Тогда она разобрала слова, которые хриплый голос говорил ей: — …Не умирай, не умирай только посмей умереть, ты ведь так и не спела мне, ты обещала мне песню, ты помнишь об этом, не умирай, не бросай меня, Пташка, ты не можешь умереть, пока не споешь мне…       Голос все говорил и говорил, не давая ей снова погрузиться в черное забытье, и очень медленно, невероятным, тяжким усилием в ней начала просыпаться память — обрывки цветов, запахов, звуков. Звуки… Песня. Да. Она обещала песню — кому и когда, она не помнила, но обещания надо выполнять. Она споет, а потом спокойно умрет. Но когда она попыталась открыть рот, вместо мелодии у нее вырвался только жалкий писк, как у новорожденного котенка. Она попыталась снова, но опять ничего не вышло. Тогда Санса открыла глаза, и почувствовала, что вязкая мгла как будто немного отступила, но она все равно ничего не видит — перед глазами были пряди волос — длинных, темных и влажных от воды. Щекой она была прижата к чему-то теплому и мокрому, а спину ее поддерживало что-то, похожее на тиски, не давая снова рухнуть в могилу. Она попробовала было поднять руку, чтобы коснуться своей опоры, но поняла, что не может этого сделать от страшной слабости. Видимо, почувствовав ее движение, он осторожно отодвинул девушку от себя, придерживая за плечи. Серые глаза, смотревшие на нее, на этот раз не горели ни ненавистью, ни злостью. Наоборот, из них исходила странная сила, и в то же время они как будто молили о чем-то. — Очнулась — хрипло выдохнул он.       Она в ответ только моргнула. — Послушай меня, жена. — тяжело проговорил он, глядя ей прямо в глаза. — Никогда больше не делай так.       Тонкие веки снова опустились и поднялись в знак согласия. — Вот и хорошо. А теперь ты должна поесть.       Санса закрыла глаза. — Ты помнишь, какие обеты давала в септе? Повиноваться мне. И если я говорю, что тебе надо поесть — значит, будешь есть. Силой накормлю, если надо будет.       Санса молчала. — Пташка, посмотри на меня. Ты помнишь, я говорил тебе, что этот мир ужасен? Так и есть. Люди вокруг нас умирают. Но если ты уморишь себя голодом, твои мать и брат не встанут из мертвых. Так что тебе придется жить дальше, хочется тебе того, или нет.       Никто и никогда, кроме него, не говорил с ней с такой беспощадной ясностью. Все эти дни, пытаясь не думать, не жить, не дышать, она бежала от того, что произошло, но это оказалось бегом по кругу. Она не хотела верить, что теперь вся ее семья мертва, и на свете больше нет никого, кому бы она была нужна, и кто бы о ней позаботился. Но разве это правда? Разве у нее нет мужа, о котором она забыла, мужа, который смотрит на нее сейчас с такой тревогой, которому она, возможно, тоже нужна, пусть он и не желает этого показывать? Слова причиняли Сансе боль, но боль означала возвращение к жизни, и через миг, она, сама не зная как, рыдала, обнимая Сандора за шею.