Право на счастье

      - …Верите ли, леди Санса, эти Тиррелы такие ушлые, все никак не уймутся. Мало того, что они поддержали изменника Ренли, так теперь, раз не получилось выдать их розочку за нашего бедного Джоффри – тут голос говорившей вздрогнул от близких слез – они, кажется, уже положили глаз на малыша Томмена. Хоть бы траура постыдились…       Санса кивала, слушала, но мысли ее были далеки от происходящего в Королевской гавани и причитания леди Дорны ее не трогали. Гораздо важнее было сохранять невозмутимый вид и не делать ошибок в вышивке теперь, когда за последние десять дней ее жизнь изменилась так сильно. Несколько ночей ее мучили кошмары, в которых сир Бринден, одетый в робу бурого брата, с горящими гневом глазами обвинял ее в предательстве Старков и Севера, а потом он превращался в ее мертвого отца, и вокруг отрубленной головы Эддарда Старка вились мухи, и самым страшным было ожидание, что вот-вот он откроет глаза, а ей нельзя ни зажмуриться, ни отвернуться… В этот миг Санса просыпалась с криком – дрожащая, с колотящимся сердцем и мокрая от пота. Первый раз она так боялась заснуть, что пролежала с открытыми глазами до самого рассвета, время от времени умываясь холодной водой. Но на второй, ее крик разбудил Сандора – Сансе стало стыдно, но на ее торопливые извинения он только скривил помятое, сонное и от того еще более уродливое лицо, и молча прижал ее к своему боку. Ей было неудобно, жарко, тесно, но, как ни странно, она почти сразу провалилась в сон. В последующие разы даже будить никого не требовалось – она просыпалась, чувствуя рядом тепло, ровный ритм чужого дыхания и уже ставший привычным запах – и засыпала, успокоенная. В одну из таких ночей, уже на границе между сном и явью, она успела подумать, что, как туман исчезает под жаркими солнечными лучами и обнажает твердую почву, так и ее страх перед Сандором Клиганом постепенно развеялся, открыв ей то чувство, которое скрывалось под ним с самого начала – ощущение безопасности.       ***       - А что это у вас на шее, леди Санса? Говорят, что со временем страсть в браке угасает, а вот у вас, кажется, все наоборот. – Жанея лукаво улыбалась, зная, что угадала.       Застигнутая врасплох, Санса густо покраснела и неловко попыталась поправить прядь волос, до того скрывавшую алый след на шее, но только укрепила Жанею в ее подозрениях. Почему она не догадалась запастись белилами? - Я, я не знаю, что сказать… - О чем вы шепчетесь, дорогие мои? – Леди Дорна, заметив, что ее не слушают, прервала свой бесконечный рассказ о происках Тиррелов, и взглянула на Сансу и Жанею. - Ни о чем, миледи. - О супружеской любви, матушка. Я прошу леди Сансу поделиться со мной секретами своего счастья, явные признаки которого она носит на себе. - Жанея, я не раз уже говорила тебе – не смущай леди Сансу своими расспросами. В следующий раз…       Вошедшая служанка не дала леди Дорне закончить фразу. - Миледи, сир Бенедикт приказал всем обитателям замка собраться в большом зале как можно быстрее. Говорят, дело спешное. - Что такое? Что случилось? О боги, должно быть еще какое-то несчастье. Идемте же скорее, нельзя заставлять его ждать.       Три женщины вышли вместе, и по пути от покоев леди Дорны до большого зала Жанея шепотом продолжала подшучивать над Сансой и донимать расспросами, так что под конец та начала чувствовать глухое раздражение. Неуместное любопытство этой переспелой девицы, в котором зависть мешалась с чувством превосходства заставляло ее чувствовать себя так, будто ее пытались насильно раздеть и обнажить самые сокровенные уголки ее души и тела. А Санса не желала ничем делиться с этой чужой ей девушкой – слишком дорого пришлось ей заплатить за откровенность с королевой Серсеей, которая притворялась доброй, ласковой и милосердной. И уж точно Санса не намеревалась рассказывать ей о том, откуда появилось красное пятно на ее шее.       Сир Бенедикт стоял на высоком месте и ждал, пока все, до последней девочки-судомойки, соберутся в зале, а потом – когда утихнет гул и шепотки. В установившейся тишине он приосанился и безо всяких предисловий сообщил: - Я получил скорбное известие, что семнадцать дней назад в столице лорд Тайвин Ланнистер был предательски убит собственным сыном Тирионом Ланнистером, также известным как Бес.       Зал тут же наполнился звуками – вскрики, ахи, вздохи, плач или смешки прокатывались волнами и отражались от каменных стен, гобеленов и золотых львов с оскаленными пастями. Спустя какое-то время, видя, что стюард не уходит, люди притихли вновь.       - Я также должен сообщить, что в судебном поединке между чемпионами, представляющими королевский суд и лорда Тириона погиб один из самых верных и преданных знаменосцев дома Ланнистеров – сир Григор Клиган.       Это известие вызвало у собравшихся куда меньше интереса, но через несколько мгновений тишину прорезал чей-то громкий смех. Человек в углу зала хохотал громко, хрипло, неприятно, сгибаясь пополам и колотя рукой по колену. В этих звуках было что-то непристойное, противоестественное. Люди начали оглядываться, по толпе вновь пополз шепот. Санса стояла у двери вместе с другими дамами, но ей не надо было слышать имя, вполголоса передаваемое из уст в уста. Она и так знала, кто это. Извиняясь и почти проталкиваясь сквозь плотно стоящих людей, она спешила к нему, боясь не успеть, упустить лишнее мгновение. Вслед ей оглядывались, рты кривились в усмешке, люди переговаривались – но Санса заставила себя об этом не думать. Она должна увести Сандора отсюда до того, как – что именно произойдет, если она не успеет, Санса не знала, но боялась этого заранее, потому что единственная знала, что для него значит смерть Григора Клигана.       Видя, что неуместный смех не умолкает, сир Брум приказал двум красным плащам вывести Пса. Когда те приблизились, он перестал смеяться, ощерился, сжал кулаки и процедил:       - Попробуйте только, недоноски, сучьи потроха. Попробуйте. Я вам с радостью кишки на шею намотаю.       Солдаты под его взглядом замешкались, но затем снова начали приближаться, один уже приготовился вытащить меч из ножен. В этот миг Санса, задыхаясь от страха и напряжения, торопливо подошла и положила ему руку на плечо. Он одним нетерпеливым движением отбросил ее, и, оттолкнув Сансу, двинулся вперед на гвардейцев. Ее охватило отчаяние, и, собрав все свое мужество, она встала между ним и воинами и выставила вперед руки:       - Сандор, стой! Сандор, пожалуйста, не надо! Пожалуйста! -Уйди с дороги! – прорычал он, глаза были налиты кровью и злостью – чужие глаза, страшные, дикие. - Нет, не уйду. Хочешь умереть побыстрее – придется сначала убить меня! – она не знала, откуда взялись эти слова, ведь леди не должна так говорить со своим супругом, особенно на людях, но отступать было некуда. - Уйди – в голосе слышалась угроза, настоящая угроза. Ярость, накопленная годами, готова была выплеснуться сейчас на любого, кто окажется рядом. – Уйди, женщина, или я за себя не отвечаю. - Нет. – голос дрожал как у ребенка, но Санса не сдвинулась с места.       В зале установилась такая тишина, что было слышно каждое их слово. - Уйди… прошу – почти умоляюще повторил Клиган. - Нет. Только если с тобой.       Несколько бесконечно долгих мгновений, в звенящей тишине они стояли друг напротив друга – тоненькая хрупкая девушка и огромный, нависший над ней темным клубящимся облаком гнева мужчина со сжатыми в кулаки руками. Санса с какой-то отстраненностью подумала, что это все напоминает сцену из пьесы в заморском театре, где они с Сандором и красные плащи – актеры, а все остальные – зрители, с нетерпением ожидающие, что же сейчас произойдет. Наконец, Сандор опустил взгляд и медленно, очень медленно разжал пальцы. Санса выдохнула, чудовищное напряжение исчезло. Она приблизилась к мужу и взяла его за руку.       - Идем – тихо сказала она – идем, милорд, ни к чему устраивать представление для толпы.       Тот молча, покорно шел за ней. Стражники проводили их до дверей, и когда уже створки закрывались за ними, до Сансы долетел визгливый женский голос:       - Глядите-ка, Пса взяли на поводок!       ***       Но стоило им остаться наедине в их покоях, всю покорность Сандора как рукой сняло. Он позволил этой пигалице увести себя, но ярость по-прежнему клокотала в его груди, и ему хотелось ломать, крушить, убивать – что угодно, лишь бы выплеснуть ее. Первой жертвой стал графин с вином – он врезался в стену, хрустальные осколки полетели во все стороны, по обитой тканью стене начало расползаться бордовое пятно. Его прорвало – точно раненый зверь в клетке, он метался по комнате, расшвыривая, топча и круша все, что попадалось ему под руку – будь то посуда, одежда или даже мебель. В конце концов, острый осколок от чего-то впился ему в ладонь, и резкая боль отрезвила его. Кровавая пелена немного отступила, и Сандор, тяжело дыша, огляделся. Комната выглядела так, как будто здесь побывал отряд мародеров, и он не сразу разглядел женскую фигуру, скорчившуюся в углу. «Гребаное седьмое пекло!» - выругался он. Пташка была здесь, и увидела его во всей красе. Раньше бы он этому порадовался, но теперь – нет. Она пряталась от него – от него – как загнанный зверек прячется от огромной охотничьей собаки. Сандор шагнул к ней, но Пташка дернулась, закрываясь руками. Это его подкосило. Он стоял и смотрел на нее, а отчаяние постепенно сменяло собой гнев, накатывая на него, как горькие волны подступающей рвоты. Пошатываясь, он повернулся прочь и пошел к двери, но звуки шагов заставили его обернуться. Пташка выбралась из своего убежища и стояла посреди разгромленной комнаты, растерянно глядя на него и закусив губу – бледная, как молоко, два красных пятна на щеках. Она стояла и смотрела, а потом молча протянула руку.       Это и сломало Сандора окончательно. На нетвердых ногах, злясь уже на себя, за свою слабость, он подошел к ней и рухнул на колени, прямо в груду каких-то осколков и обхватил ее руками, как последнюю из оставшихся в этом мире опор. Она опустилась на пол рядом, одну руку положив на массивное плечо, а второй неловко гладя его по волосам, особенно осторожно касаясь обожженной части головы, как будто кожа там еще могла болеть. Какое-то время они сидели на полу молча, тяжело дыша, а потом его горло и грудь стало скручивать какими-то странными спазмами и всхлипами. Клиган не сразу понял, что плачет – глухие, гортанные рыдания рвались из него, и он не мог их подавить. Изо всех сил стискивая бедра Пташки, он рыдал ей в колени как гребаный младенец, и не мог остановиться. А затем пришли слова – то, что он носил и скрывал в себе много лет и в чем не признался бы под пыткой и диким огнем – но не мог скрыть от нее.       - Я… я любил его…ребенком… еще до… еще до того, как… Я хотел быть похожим на него… восхищался. – Он сглотнул и поднял на нее глаза – Пташка смотрела на него сверху вниз и была бы похожа на изваяние Девы в септе, если бы не теплая рука, которой она продолжала гладить его по голове. – Я даже того сраного рыцаря взял только для того, чтобы вообразить себя рыцарем, как мой… как мой – слова не шли, и он закончил тихо и хрипло – как мой старший брат. Им снова овладевала ярость, и он сжал пальцы, не осознавая, что причиняет Сансе боль. Но тут она наклонилась к нему, очень осторожно, почти с нежностью погладила его по щеке и сказала: - Теперь все кончено. Он мертв. - Но не я убил его. Я должен был своей рукой убить этого гребаного ублюдка. Убить и забыть все это. - И стал бы братоубийцей, ничем не лучше его. - Неправда. Я избавил бы этот мир от куска дерьма. - И это сделало бы тебя счастливым?       Сандор сглотнул и угрюмо уставился в сторону. Счастье. Что за идиотские вопросы она задает? Откуда ему знать, что это такое? Откуда и ей, если уж на то пошло, знать это? Он был бы счастлив загнать в горло меч этому ублюдку, его брату, а теперь он этого лишен.       - Сандор. Сандор, ты меня слышишь? – он не сразу понял, что Пташка зовет его. Его терзали попеременно не до конца утихнувшая ярость, стыд, злость, и он избегал ее взгляда, хотя сам терпеть не мог, когда ему не смотрят в глаза. - Что? – грубо ответил он – что ты хочешь от меня? – Пташка смотрела на него обиженно и огорченно, и вина царапнула его коготком. – Мне пора. Служба.       Неловко, поскальзываясь на мусоре, он поднялся, и помог встать ей. Перед тем, как уйти, Сандор вдруг обнял Сансу, прижал к себе и зарылся лицом в рыжие пряди, кусая губы и кляня себя за то, что не может сказать ей, как она нужна ему, как он боится, что теперь она отвергнет его или будет презирать. Но он только пробормотал что-то, что вернется вечером, и ушел.       По дороге к учебному двору что-то внутри него как будто что-то подпрыгивало и щекотало изнутри, так что хотелось расхохотаться – но не злобно или горько, а едва ли не весело. Ярость его не ушла до конца, но теперь он мог с ней справиться, и она не жгла его изнутри, как костер, который нельзя потушить. Это как-то было связано с Пташкой и тем, что он рассказал ей, и, вспоминая это, Сандор хмыкнул – а ведь он даже не потребовал от девчонки хранить его тайну и не грозил ей. Да и не девчонка она уже, а его жена. Выходит – он и правда ей верит, это он-то – тот, который не верил никогда и никому? Когда это случилось? Как вышло, что он оказался так тесно связан с этой, с этой…Пташкой? Почему она? Вопросы теснились в голове, и ответа на них не было.       От мыслей его отвлек чей-то голос: - Что, Клиган, вас, должно быть, можно поздравить?       Он развернулся так резко, что прядь волос упала на глаза, и он нетерпеливым движением головы отбросил ее. - Что ты сказал?       Перед ним стоял мужчина лет сорока в суконном дублете с нашитым на нем разъяренным быком. Один из домашних рыцарей Ланнистеров. Он улыбался – опасливо, насмешливо и слегка подобострастно, - но, когда он увидел взгляд Сандора, улыбка сползла с его лица. - Ничего, Пес. Тебе послышалось. - Повтори, что ты сказал, сир. – Тот молчал, явно не зная, что сказать.       «Ну давай, давай. Скажи что-нибудь, кусок дерьма. Дай мне повод».       Рыцарь прокашлялся и повторил более осторожно: - Вы так смеялись, что я решил, будто вы рады этому известию. - Твое какое дело? Запомни на будущее, бычок. Не лезь куда не надо – цел останешься. – Тот насупился, и, став похожим на собственный герб, сказал: - Вы и с сиром Григором разговаривали так же дерзко? Если так, то люди говорят правду, будто вас выгнали с позором из отчего дома… последние слова Сандор вогнал ему в глотку ударом кулака. Вскоре они уже катались по галерее, сцепившись, как две собаки из-за кости. Сандор быстро взял верх, и, оседлав своего противника, принялся наносить удары один за другим – сильно, жестко, но не до смерти. Победа была уже за ним, когда сзади раздался крик: - Что это здесь творится! Прекратить! Прекратить немедленно!       Так и не опустив занесенную для удара руку, он обернулся. Сир Бенедикт Брум, Иные бы его побрали, в сопровождении нескольких гвардейцев, стоял, уперев руки в боки, у входа на галерею. С рук Сандора тягуче капала кровь – чужая, а его собственная, из рассеченной брови, заливала глаза. Сир Форли Престер – он вспомнил имя – лежал под ним и хрипел, пытаясь разглядеть заплывающими глазами своих спасителей. Нехотя, Клиган поднялся на ноги. Сир Брум отдал приказ, и один из алых плащей бросился поднимать избитого рыцаря, а двое других подбежали к Сандору и заломили ему руки за спину. Он и не думал сопротивляться – он получил, что хотел, пусть по телу уже разливалась боль от полученных ударов. Когда Престера подняли, он разлепил залитые кровью веки, сплюнул на землю сгусток крови вместе с зубом и злобно прошепелявил: - Я требую удовлетворения. - Поединки запрещены. – Голос Бенедикта Брума был холоден. – Вам досталось, сир Форли, но вы должны были знать, кого задираете. - Этот вонючий дезертир унизил меня. Он ударил помазанного рыцаря. Ударил, как будто я какой-нибудь конюх. - И он ответит за это, не сомневайтесь. - Поединком на мечах, копьях, боевых топорах или любом другом оружии, как положено мужам, рожденным в замке. Даже если это чересчур новый замок. - Вы так торопитесь на суд Отца, сир? Нет? В таком случае придержите ваш длинный язык. Поединка не будет, я об этом позабочусь.       Сандор в ответ на это усмехнулся, скривив обожженный рот, и кастелян замка бросил на него колючий взгляд: - С тобой я еще не закончил. Если ты думаешь, что легко отделался, то ошибаешься. В темницу его, в холодную. Ничего не давать, кроме воды и хлеба, на пять дней. После поговорим. Идемте.       ***       Сколько часов он уже здесь? Три, пять, двенадцать? В сыром подземелье время отмерял только шум волн, ударяющихся о скалу, да мерно срывающиеся с влажных стен капли, с легким эхом разбивающиеся об пол. Алые плащи привели его сюда, бросили в каморку, заперли дверь с решетчатым окном, и ушли. Здесь было холодно и воняло гнилой соломой, кучей сваленной в углу камеры, и из дыры в полу в другом углу. Гнев утихал быстро, и его место занимал холод и усталость.       Он сел на солому и свесил голову между ног. Сандору казалось, что он идет по долгой-долгой дороге, идет уже много лет, и конца ей не видно. На какое-то время ему показалось, что смерть брата освободила его от этой многолетней муки, от жгучей кипящей смеси из ненависти, злости, боли и стыда. Но теперь он уже так не думал. Сколько лет он еще будет ненавидеть мертвого Григора за то, что тот сделал с ним, а потом еще и отнял у Сандора право отомстить за свое увечье? Сколько будет бросаться на людей при одном намеке на то, как он рад его смерти? Сколько будет вскипать каждый раз, как люди смотрят на его шрамы? Почему-то на ум пришла Пташка, ее теплые руки, ее мягкие бедра, ее запах и ее участие. Сандор ненавидел, когда его жалели, но ее жалость была другой – она не злила и не унижала.       От мыслей его отвлекли голоса у входа в темницы. Два голоса спорили, один из них принадлежал женщине. Потом послышались шаги, они все приближались, пока люди не остановились у его камеры. Он почти равнодушно повернул голову к двери, и увидел свою жену. Ее лицо – испуганное, бледное – вызвало в нем такую волну дикой радости и изумления, что он спрятал руки за спину, чтобы дрожь в пальцах его не выдала. Почему она пришла? - Почему ты пришла? – голос был еще более хриплым, чем обычно. Санса взглянула на него удивленно, как будто он спрашивал какую-то глупость. - Как же я могла не прийти? – Она оглянулась на гвардейца - Оставьте нас наедине ненадолго, прошу вас. – Тот почесал в затылке, но отошел ко входу, не отрывая от них взгляда. Оставшись наедине с Пташкой, он встал и подошел к окошку. Она тут же протянула руку сквозь прутья и коснулась его щеки – и он, не в силах сдержаться, потянулся за ней, желая продлить ласку. - Что они с тобой сделали? – в темноте не было видно, но по голосу он догадался, что она плачет. - Это не они. Один ублюдок решил, что может надо мной подшутить. - И что ты сделал?       Сандор пожал плечами. - Он… он жив? - Меня не повесят, если ты об этом. Но, думаю, сир Бенедикт заставит меня заплатить ему круглой монетой.       Санса облегченно выдохнула, и отерла щеки краем рукава. - Ты исчез, и не пришел вечером, как обещал. Я пошла искать тебя, а потом один из гвардейцев рассказал мне о драке. Так как же я не могла не прийти, когда мой муж в темнице? - Ты пришла только потому, что я твой муж? – он заговорил тише, и напрягся. - Да,.. нет. Не только. Я пришла, потому что испугалась за тебя. - Нашла за кого бояться. Ничего со мной не случится от одной драки.       Санса пожала плечами в ответ – совсем по-взрослому, как будто не желая спорить. - Так почему ты пришла, Пташка? - Потому что ты мне нужен. И я… не хочу снова остаться одна. …Нужен…нужен… нужен. Ее слова отдавались от стен эхом, и внутри Сандора, несмотря на холод и сырость, вдруг стало тепло. Пташка не лжет. Он ей нужен. Он сам, а не титулы, земли, деньги или корона. - Спасибо – слово вылетело прежде, чем он успел подумать. - За что? – ее голос тоже звучал тихо, она напряженно вглядывалась в его лицо. - За то, что спасла мне жизнь тогда. - Ты тоже спасал меня. - Да. И… - Эй, голубки! Время вышло. Миледи, вам пора уходить.       Последний раз торопливо сжав его руку, Санса ушла, подгоняемая гвардейцем. Сандор остался один. Но впервые в жизни он не чувствовал себя одиноким. Не замечая вони, он улегся на кучу соломы в углу, подгреб ее поближе к себе и крепко заснул.