Право на счастье

      Дни, которые Сандор Клиган провел в постели, выздоравливая после турнира, напоминали прокисшую овсянку — мерзко на вид, мерзко на вкус, и всегда одно и то же. Когда, наконец, мейстер, ощупывая своими белыми холодными пальцами его ногу, сообщил, что он достаточно окреп, чтобы вставать, но еще недостаточно здоров, чтобы сражаться, он до того воспрял духом, что готов был улыбнуться этому засранцу. Этот день ему запомнился — но совсем по другой причине.       После перерыва он был рад вновь спуститься на учебный двор, надеть пропахший потом кожаный панцирь и взять в руки тупой меч, даже угрюмые рожи солдат — и те его радовали, не говоря уже о небе и свежем воздухе. Жизнь быстро вошла в уже привычную колею — муштра, легкий обед, затем снова муштра до вечера, баня и ужин в большом зале. После трапезы он хотел прогуляться по стенам — за последнюю неделю комната ему обрыдла, — но Пташка робко коснулась его рукава и попросила подняться наверх поскорее.       По парапетам гулял уже почти зимний ветер, и холод вместе с любопытством погнали его назад, в тепло. В солярии царил приятный полумрак, огоньки свечей и пламя в камине отбрасывали на стены причудливые движущиеся тени. В конце тяжелого дубового стола, за которым они обычно ели вместе, сидела Пташка. Она уже переоделась, и поверх ночной сорочки он различил какую-то распахнутую хламиду с меховой оторочкой — должно быть, очередной подарок жены сира Кивана. Все вокруг выглядело мирным и уютным, но в воздухе чувствовалось напряжение, которое заставляло его кожу покрыться неприятными мурашками. Очевидно, дело было в Сансе, но как Сандор ни ломал голову, пока скидывал тяжелые сапоги, чулки и кожаный дублет, догадка не приходила.       Вечно испуганная служанка внесла на подносе два кубка с горячим вином с медом и пряностями, но он едва заметил ее присутствие. Один кубок девица поставила перед Сансой, другой — рядом, а когда она ушла, Пташка жестом пригласила его сесть рядом, и улыбнулась — и что-то новое было в этой улыбке, она напомнила ему ночь после турнира — он тогда здорово напился, и наутро мало что помнил, кроме того, что он опять болтал чушь под звездами.       Все меньше понимая что-то в происходящем, Сандор сел, поднес питье ко рту и сделал большой глоток. Пряное и сладкое, вино согревало желудок, тепло растекалось по венам. Санса тоже отпила из своего кубка и посмотрела на мужа. Оба молчали. Она изо всех сил держалась, чтобы скрыть свое волнение и выглядеть спокойно и расслабленно, а Сандор ощущал, как хмель уносит с собой его обычную скованность в присутствии Пташки и без стеснения любовался на нее. Огонь играл на ее рыжих волосах, делая их похожими на языки пламени, но этот огонь, в отличие от настоящего, не пугал его и не отталкивал. Наоборот, ему казалось, что он не опалит его, а согреет, зато сожжет ту тоску и злобу, которые темной жижей плещутся у него в душе. Так они и сидели, не произнося ни слова, время от времени делая по глотку вина и изредка встречаясь глазами — Санса краснела, а в серых глазах Сандора наоборот, начинали пробегать искры. Какое-то время спустя Пташка вдруг без предупреждения неторопливо поднялась из-за стола, улыбнулась ему еще раз, и ушла, окончательно сбив Клигана с толку. Он посидел еще с минуту, наблюдая за тем, как пламя отбрасывает блики на серебро, а затем вздохнул, поставил кубок на стол, и отправился навстречу своей еженощной пытке.       Дверь спальни была, против обыкновения, полуоткрыта. Босые ноги и мирийский ковер заглушили его шаги, поэтому Пташка его не заметила. Сандор вошел как раз в тот момент, когда она, повернувшись спиной к двери, распустила завязки на ночной рубашке и тонкая ткань беззвучно легла на пол, выпуская на волю волну рыжих волос. Не веря своим глазам, Сандор оступился и врезался спиной в дверь, — и в этот миг девушка обернулась и сквозь упавшую на лицо прядь посмотрела прямо ему в глаза.       ***       Санса Клиган лежала на спине и смотрела в темный потолок. Свечи уже почти догорели, в камине тлели угли, медленно отдавая накопленный жар. Деревянные ставни слегка поскрипывали под осенним ветром, издалека можно было услышать крики каких-то ночных птиц да шаги часовых на стенах. Ей нужно было встать и помыться, но что-то как будто сковало ее по рукам и ногам, не давая двигаться. Она пыталась разобраться в том, что чувствует, но темнота не помогала ей, впрочем, и не мешала тоже. Санса медленно повернула голову и посмотрела на своего мужа, — мужчину, забравшего ее невинность. Тот крепко спал, лежа на животе и повернувшись к ней здоровой щекой, а мускулистая рука была протянута к ней, то ли присваивая, то ли охраняя. Дыхание его было ровным, горькие складки на лице разгладились, оно выглядело умиротворенным, мягким и молодым — по нему можно было догадаться, как выглядел бы Сандор Клиган, если бы брат не сжег его лицо.       Что же она почувствовала тогда? Боль? Да, ей было больно — так больно, что в какой-то момент пришлось закусить ладонь, чтобы не закричать в голос. Страх? Ее старый враг, ее всегдашний мучитель не покинул ее даже и тогда, когда ее решимость была как никогда твердой, и вряд ли Сандор этого не заметил. Стыд? Конечно, ей было стыдно. Она сама разделась перед ним, сама… соблазнила его, сама дала ему касаться себя там, где никто прежде ее не трогал, и все остальное тоже. Наслаждение? Если бы только знать, что это. Санса помнила, как хорошо ей было в лесу и тогда, на Золотой дороге, но, если постель и приносит женщине удовольствие, она за страхом и болью ничего не ощутила. Но, с другой стороны, Сансе живо помнилось и то, как он жадно целовал ее губы, шею, плечи и даже грудь, как шептал что-то невразумительное, упираясь лбом в подушку рядом с ее лицом, в то время как его плоть двигалась внутри, и то, как странно было ощущать его тело без одежды тесно прижатым к ее собственному, помнила и то, как она, не зная, куда девать руки, обняла его за спину, внезапно ощутив какая нежная и гладкая у Сандора кожа там, где нет рубцов и шрамов — почти как у женщины… Но, пожалуй, главным чувством было облегчение. Свершилось, наконец. Она стала женщиной, стала его женой по-настоящему. А еще в глубине души маленьким огонечком теплилась радость — радость от того, что все ее сомнения и метания оказались глупостью: Сандор определенно хотел ее — да что там, он сгорал от желания, и ему-то точно было хорошо. Теперь он будет брать ее снова и снова, и даже если ей каждый раз будет так же больно, — она сможет забеременеть и родить от него ребенка. И тогда они будут вместе. Всегда.       ***       Пропели третьи петухи. Сандор мгновенно — как всегда — проснулся, открыл глаза, и увидел Пташку. Его жена спала, дыша ровно и глубоко, и скупой серый рассвет делал более четкой линию плеча, руки, спины. Остальное было скрыто под одеялом. Ему пора было вставать, одеваться, начинать новый день, а он никак не мог оторвать взгляда от этой кожи цвета сливок и рыжих волос, не мог перестать вдыхать ее запах и заглушить в себе желание никуда не уходить, а вместо этого разбудить ее, и снова, уже при свете, повторить то, что было несколько часов назад… А услужливая память уже подсовывала ему картины прошедшей ночи.       В тот самый миг, когда она обернулась, ее синие глаза словно заглянули в самую его душу, и продолжали смотреть, пока он, словно на привязи, шел к ней. Сандор помнил, как взял в ладони ее лицо, и придвинувшись близко-близко, прошептал, почти касаясь ее губ своими: — Ты действительно хочешь этого?       Ее колотило — от страха, не от страсти — но она кивнула. — И знай, Пташка — я не смогу трахнуть тебя только один раз и забыть об этом. Я буду делать это снова и снова, потому что я хочу тебя больше всего на свете. Пташка кивнула опять и поцеловала его — легко, точно и правда птичка крылом задела.       Сандор держал в голове, что он должен обращаться с ней бережно, не испугать, дать ей время, но все равно — кажется, никогда в жизни он так быстро не раздевался. Его жена тем временем, ждала его в постели, натянув одеяло едва ли не до подбородка. Сандору вдруг вспомнился мятеж Грейджоя и осада Пайка с кораблей — пол качался под его ногами точь-в-точь как палуба тогда.       Дальнейшее он помнил отдельными яркими вспышками: вкус ее губ и ее кожи, которым он никак не мог насытиться, нежную мягкость девичьей груди с твердыми розовыми вершинками, шелковую гладкость живота, бедер, плеч, ягодиц. Помнил свое отчаянное желание овладеть ей целиком и полностью, и одновременно дать то, чего никогда и никто не давал ей; помнил и родившуюся в нем острую, затапливающую нежность, похожую на боль от раны — ему пришлось спрятать лицо, чтобы Пташка не увидела внезапных глупых слез. Помнил крик, который она издала, когда он забрал ее девичество. Помнил то, как из последних сил сдерживался, стараясь быть осторожным, и тот миг, когда силы кончились, и мучительное чувство вины за то, что он не может прекратить, перемешалось с удовольствием, так что невозможно было отделить одно от другого. Наконец, он помнил освобождающий взрыв наслаждения, когда проливалось его семя и то, как он, когда все закончилось, тяжело дышал, крепко обняв Пташку, которую он сделал женщиной. Своей женщиной. Своей женой.       Он снова и снова повторял это про себя: «Моя жена. Моя женщина. Моя» — и на лице появлялась странная ухмылка, а внутри рождалось несвойственное ему обычно торжествующее чувство, и это было охрененно приятно, да что там, — седьмое пекло, это был великолепно! Внук неграмотного псаря, безродный мечник, дезертир, поимел их всех — недоноска в короне, его стерву-мамашу, его советников, Беса-карлика, который был готов трахать все, что движется, даже ее благородную родню — всех, кто хотел бы распорядиться телом девочки более выгодно. Он первый взял то, что больше не достанется никому. И он никому ее не отдаст. Никогда.