Право на счастье

      Если бы впоследствии кто-то спросил Сандора Клигана, что он понимает под счастьем, то вряд ли бы он сумел выразить это в словах, но совершенно точно мог бы сказать, что, если в его жизни и было время, когда его внутреннее состояние было ближе всего к этому слову, то это были именно те дни с Пташкой в его родовом доме.       Первые недели он ходил словно пьяный от всех тех чувств и ощущений, подобных которым он раньше никогда не испытывал. Он пил их, как самое лучшее вино, захлебываясь и упиваясь, так как теперь мог надеяться на то, что источник не иссякнет и не пересохнет. Он не мог насытиться своей женой ни днем, ни ночью, и, даже когда они оба были заняты бесконечными хозяйственными делами, которых становилось все больше по мере того, как зима приближалась, иногда он ловил ее где-нибудь в переходе или в темном углу для тайных ласк, объятий и поцелуев, тем более страстных, что их в любую минуту мог застать кто-то из прислуги, а Пташка так мило смущалась и терялась под его напором, что это только распаляло его сильнее.       Порой Клиган говорил себе, что пора успокоиться, нельзя вести себя как зеленый мальчишка, только недавно узнавший на опыте, что делать в постели с женщиной, но стоило ему увидеть Сансу, как вся сдержанность и благоразумие, если это можно так назвать, враз слетали с него. Со временем он так же заметил, что его даже меньше стала волновать ее красота сама по себе, несмотря на то, что беременность только красила Пташку, и чем шире становилась ее талия, тем более довольной, спокойной и цветущей она выглядела. Но однажды, проснувшись раньше и глядя на нее спящую, Сандор вдруг понял, хотя опять-таки, вряд ли смог бы явно выразить это в словах, что хотел бы просыпаться рядом с ней каждое утро всю свою жизнь, и что он не перестанет любить Пташку и тогда, когда она станет беззубой и седой старухой с отвисшей грудью и растянутым от родов животом, а он сам — дряхлым скорченным лысым уродливым стариком, который чуть что пускает ветры, и у которого кости ноют каждый раз, когда погода меняется. И это открытие поразило его сильнее всех прочих.       Санса никогда не подозревала, что замужней женщине приходится столько трудиться. Да. Конечно, у них были слуги — мало, совсем ничтожное число по сравнению с армией прислуги в Винтерфелле ее детства, но и замок их был едва ли десятой частью ее отчего дома. Тем не менее, Санса начинала подозревать, что ее матери все равно приходилось тратить немалое время на управление этим огромным хозяйством, как теперь ее дочери приходилось тратить время на управление маленьким поместьем. После приезда в Клиган-холл ее сонливость росла день ото дня, и, будь ее воля, Санса бы спала целыми днями, но у нее не получалось, а еще иногда они с Сандором засыпали гораздо позже, чем все остальные. Непонятно, как на это у нее находились силы и желание, но, порой, замечтавшись за каким-нибудь скучным дневным занятием вроде штопки чулок, Санса вспоминала прошедшую ночь и чувствовала, как ее щеки заливаются краской, словно кто-то мог прочитать ее мысли.       Дни текли мирно и спокойно. Солдаты сира Кивана почти не беспокоили их своим присутствием — половина отряда оставалась в замке, другая половина — ездила по окрестным деревушкам и местечкам, набирая свежих рекрутов для армии Ланнистеров — несмотря на поражение Робба Старка и Ренли, Станнис Баратеон продолжал войну, а по смутным слухам и обрывкам разговоров, которые Сандор слышал, проходя мимо солдат, которые кучками собирались во дворе поболтать, за Узким морем также было неспокойно. Заодно он узнал, что Лиза Аррен, которую он запомнил неприятной и крикливой бабенкой, которая в любую минуту готова была поднять скандал, если ей казалось, что с ней недостаточно почтительны, выскочила замуж за Петира Бейлиша. Внутренне он подивился тому, как ловко и быстро Мизинец влез на самый верх, но затем выкинул это из головы, так как их маленький, и, как он неосознанно начинал надеяться, забытый богами и людьми островок счастья вдруг растворился и исчез прямо у них под ногами.       Санса читала и перечитывала короткое послание, закусив губу до того, что ей стало больно. Но эта боль была ничто по сравнению с леденящим страхом, который постепенно заполнял ее от макушки до пальцев ног. Последний раз она так боялась, еще когда был жив Джоффри, и каждый новый день сулил ей очередные избиения и издевательства. Теперь Джоффри мертв, а она боится уже не только и даже не столько за себя, сколько за свое нерожденное дитя и своего мужа. Что, если королева и ее советники решат, что сын дезертира и заложницы — неподходящий наследник для Винтерфелла? Или наоборот — что законный внук лорда Старка от его законной дочери помешает чем-то новым хозяевам Севера? А что, если — при этой мысли Сансу окончательно сковал страх, но она заставила себя додумать ее до конца — что, если Серсея Ланнистер сочтет, что самым простым и удобным решением будет смерть их троих? Сандора — за дезертирство и в назидание другим, ее саму — чтобы окончательно извести семя предательства и не давать повода к новым восстаниям, а ее ребенка — чтобы никто не мог заявить свои права на Винтерфелл. Санса обхватила руками живот, чувствуя, что на нее накатывает новая волна отчаяния, уже по другой причине. Когда-то ей не было особого дела до чести дома Старков, до его истории или важности этого имени, но тогда она была только одной из пятерых детей в большой семье, и у ее отца было три законных наследника мужского пола. К тому же она знала, что, выходя замуж, девушка продолжает род мужа, а не свой собственный. Теперь же в живых не осталось никого, кроме нее, а Джон, ее брат-бастард, ушел в черные братья, а значит — все равно что умер. И она теперь единственная, в жилах кого течет кровь Неда Старка, а будущее сотен и сотен поколений от Брандона Строителя до ее отца — у нее под сердцем, укрытое от жестокого мира только ненадежным щитом из ее плоти.       Конечно, Санса не сомневалась, что ее муж будет защищать их до последней капли крови, и, если надо, умрет с мечом в руках, но и тут ее дядя сир Бринден оказался прав в тот холодный осенний день — даже такой воин как Сандор Клиган может попасться в ловушку или умереть от яда, и не сможет победить, если противников будет слишком много. А вдруг все было зря? Вдруг она сделала неправильный выбор тогда, когда отказалась убежать с Черной Рыбой? Или еще раньше — когда попросила для Сандора помилования, еще не зная, к чему это приведет? А может быть, она свернула на ложный путь в ту оставшуюся далеко-далеко ночь в богороще Красного замка, когда сказала «нет» старому шуту сиру Донтосу? Или она ошиблась в самом начале — когда Сандор пришел к ней в комнату в ночь битвы на Черноводной и предолжил забрать ее с собой? Возможно, он сумел бы увезти ее в какой-нибудь далекий край, где никому не было бы до них дела, и где любая погоня, посланная Ланнистерами, не нашла бы их, и они смогли бы вздохнуть спокойно, любить друг друга и быть вместе? А возможно, все было бы наоборот — она, изнеженная девица, привыкшая к удобствам, повисла бы на нем мертвым грузом, и их неизбежно поймали бы? Но и при таком исходе у нее — у них обоих — было бы несколько недель или дней, или часов свободы, а за нее, как уже поняла Санса, приходится платить самую высокую цену.       Клиган застал свою жену в солярии плачущей, и, увидев лежащую на полу полоску пергамента, все понял. Во рту стало сухо и противно, как будто он наглотался пыли, и осознание своего бессилия, как всегда, вызвало в нем ярость — бессильную, потому что злиться он мог разве что на самого себя за глупость и беспечность. Ему ли не знать, что в этом гребаном мире для них нет безопасного места — ни для нее, ни для него? И все же он позволил себе распустить сопли и расслабиться — точно пьянчужка, который хлещет чашу за чашей, стараясь забыть, что у него в карманах ничего нет. Теперь пришло платить, а его кошель пуст и тощ.       Заметив его присутствие, Санса подняла голову и посмотрела на мужа — и страх вместе с отчаянием на время отступили. Они выберутся — они должны, если не ради себя, то ради их будущего сына или дочери: — Ворон принес письмо из Утеса. — Что в нем? — Мне придется вернуться. Очевидно, сир Киван недоволен тем, что его жена разрешила мне покинуть замок. — Мне он тоже приказывает ехать? — Про тебя ничего не сказано. — Грустно ответила Санса, и добавила с отчаянием в голосе — Сандор, мне нельзя ехать! Если они узнают о том, что я беременна, то тут же сообщат королеве, и тогда… я боюсь. Боюсь, что они что-то сделают со мной и с нашим ребенком. — Зачем Серсее сдался наш ребенок? — Затем, что я наследница Винтерфелла, а значит — и он тоже.       Пташка продолжала что-то объяснять, а внутри Клигана образовался склизкий ком. Наследство, мать его. Ледяная задница мира под названием Винтерфелл. Он даже не задумался об этом, в отличие от Сансы, и это напомнило ему о той пропасти между ними, которая вряд ли когда-нибудь исчезнет. Он, хоть и был ее мужем, защитником, любовником, и отцом ее ребенка — оставался внуком псаря, поднявшимся из грязи, не имеющим ни земель, ни титулов, ни денег, а Пташка, даже взяв его имя, оставалась леди из великого дома Старков, история которого уходила корнями в глубокое прошлое. Знакомое имя привлекло его внимание: — Черная Рыба? Бринден Талли? А он тут причем? — Ни при чем. — Санса смутилась. — Просто он говорил… — Говорил? Ты что, виделась с ним? Когда? — Еще в Утесе. — И добавила тише. — Мы встречались тайно в Ланниспорте. — Вот значит как. Моя жена тайком ходит на встречи с врагами короны, а я ничего об этом не знаю. Хорошенькое дело, седьмое пекло. — Сир Бринден — дядя моей матери! — Ты до этого хоть раз видела его, Пташка? — Нет, но… — Тогда откуда ты знаешь, кто с тобой говорил? Какой-то старик подходящей внешности, который наплел тебе с три короба? Что еще он сказал? — Он прислал мне свою брошь — я знаю, что это был он, ни у кого другого такой нет, мама часто мне рассказывала. Он предлагал мне сбежать с ним и… и стать королевой Севера. — И ты хочешь сказать, что отказалась от этого лестного предложения, чтобы оставаться женой нищего дезертира без будущего? — Но ведь сейчас я здесь с тобой — ответила Санса растерянно, забыв все слова про то, что предложение сира Бриндена было безумием. — Откуда я знаю, зачем тебе это надо? Может статься, эти мысли про наследство, про трон Винтерфелла все еще сидят в твоей красивой голове, а я — только подходящее временное убежище. Еще бы — со мной у тебя пока есть крыша над головой, еда, защита. Ты знаешь, что… — он сглотнул — ты знаешь, что значишь для меня, и не говори, что по ночам ты кричишь не от удовольствия. Очень удобно. Когда собака нужна — ее привечают, ласкают и кормят, когда не нужна — ее можно пнуть и выбросить на улицу, зная, что она всегда будет тебе предана.       В его словах звучало такое горькое разочарование, что у Сансы на глаза вновь навернулись слезы — теперь уже от стыда за себя. Ей нужно было что-то сделать и немедленно, иначе хрупкий мостик доверия и открытости между ними, который уже затрещал под тяжестью тайн и умолчания, рухнет совсем, а этого она не могла допустить. — Сандор, я… я не знаю, почему не сказала тебе. Тогда я хуже знала тебя, это было давно, и… — Ты не доверяла мне — с той же горечью в голосе перебил он. — Бьюсь об заклад, это было еще до того, как мы начали спать вместе. Так? — Да — ответила она, потупившись. — Но теперь все изменилось. И я тоже.       Злость распирала Сандора изнутри, подбиралась к горлу как рвота, требовала выхода. Чего же проще — открыть рот, высказать жене все, что он сейчас думает о происходящем и о ней — а дальше что? Она снова натянет свои доспехи учтивости и превратится в мраморную статую, как будто между ними ничего нет и не было. А он снова окажется в той вонючей выгребной яме без единого глотка свежего воздуха, в которой сидел, до того как Пташка впорхнула в его жизнь. Поэтому он смолчал и просто ушел.       Сансе удалось застать его только поздно вечером, когда мальчик-слуга в ответ на вопрос сообщил ей, что «милорд» вернулся и сейчас в конюшне. Задыхаясь от волнения, она едва не побежала туда, и только неприятные ощущения в животе заставили ее идти медленно и спокойно. Ее муж стоял в стойле и при свете свечки, вставленной в подсвечник на стене, водил скребком по бокам лошади, и, внезапно, от вида его у Сансы сжалось сердце — от того, каким одиноким он выглядел, от собственной вины, от глубокой жалости к нему и к себе, от осознания, как сильно, оказывается, она влюблена в собственного мужа, и от страстного желания прекратить эту глупую ссору как раз тогда, когда им надо сплотиться против тех, кто хочет их разрушить их жизни. — Сандор… — тихо позвала она, и он обернулся на звук ее голоса. На его лице она не видела ни той ярости, ни той злости, что когда-то так пугали ее, и, осмелев, шагнула ближе. — Сандор, мне очень жаль, что я не сказала тебе тогда про Черную Рыбу и его план. Я не доверяла тебе тогда, как сейчас, и за это я прошу прощения. Ты мой муж, ты нужен мне, и я люблю тебя. Пожалуйста, не оставляй меня одну.       Он стоял, тяжело дыша, глядя на Пташку, и слушал ее, боясь спугнуть неосторожным движением или словом. Но когда она начала извиняться, в нем что-то оборвалось. В пекло все, без нее ему нет жизни, пусть она хоть трижды ему не верит. Поэтому до него не сразу дошел смысл ее последних слов, а когда он, наконец, понял, то все гневные и злые слова, упреки и обвинения, как будто растворились в нем, но слова любви и утешения на их место так и не пришли, поэтому он просто подошел к ней, обнял и поцеловал. — Не бойся, Пташечка. Я тебя им не отдам, мы что-нибудь придумаем. — Только на это его и хватило. И вообще, целовать ее ему сейчас хотелось гораздо больше, чем говорить.       У Сансы подкосились ноги от облегчения — Сандор простил ее, он больше не злится, все хорошо, а его поцелуи после недавнего страха разлуки и ссоры словно стали еще слаще и каждый из них обжигал кожу, и ей хотелось, чтобы он целовал ее еще больше, ох, особенно сейчас, когда его губы ласкают ее грудь совсем рядом с вырезом платья. — Пташка — пробормотал Сандор, уже чувствуя, что одних поцелуев ему будет мало — Пташка…       Она не отвечала, только тяжело дышала ему в шею, сама распустила шнуровку спереди платья, и сама потянула вверх его рубашку. Сено, наваленное в углу конюшни, было мягким и пахло летом и сухими цветами, а кожа Сансы — розами и лимоном. Он вошел в нее резко, с хриплым стоном, и почувствовал ее зубы на своем плече, а потом — ее ответные движения, впился губами в ее шею, но, все же, помня, что надо быть осторожным и не придавить ее собой. Сладкое безумие все нарастало, кровь шумела в ушах все сильнее, женщина в его объятиях вцеплялась в него все крепче, стонала все громче и вместе с ним с такой же отдачей и яростью шла навстречу тому, что их ожидало.       После они какое-то время лежали там, сплетясь в объятиях, и приходили в себя. Санса принялась вытаскивать солому и труху из его волос и хихикнула, когда он начал делать то же, но потом посерьезнела и стала слушать: — Нам придется бежать, Санса, но не вдруг — понадобится время на подготовку. Что сказано в твоем письме? Когда ты должна быть в Утесе? — Сир Киван не назвал сроков, но, думаю, чем скорее, тем лучше. — Напиши ему сегодня же, скажи, что ты больна — не опасно, но тебе нужно несколько дней провести в постели. — И что мы будем делать эти несколько дней? — Не мы — я. Ты останешься в замке и будешь вести себя как обычно, а я буду искать тихий и безопасный путь в Речные земли или Долину. — А солдаты? Если они обнаружат, что нас нет, то пустятся в погоню. Ты же не собираешься… — Убить их всех? Хотел бы я, но это означает сжечь все мосты, а я больше не горю желанием это делать. Эта стерва не вечно будет править, а здесь, как ни крути, мой дом. Нет, мы сделаем по-другому — ускользнем тихо, надо только придумать предлог. Ехать придется налегке, без удобств. Мне-то плевать, а вот ты… — с этими словами он положил ладонь на ее живот. Санса накрыла ее своей в успокаивающем жесте: — Не волнуйся за меня, я выдержу, если у меня будет надежда.       Сандор только вздохнул — он совершенно не был уверен в том, что этот безумный план удастся. Солдаты Ланнистеров поймали его, когда он путешествовал в одиночку и отвечал сам за себя, а теперь с ним будет женщина, да к тому же с ребенком в животе. Но оставаться здесь и ничего не делать или покорно ехать в Утес, чтобы подставить шею под топор было не в его природе. Возможно, он умрет в итоге — но, если его смерть даст Пташке свободу и безопасность, то и не жалко, а если он потеряет ее — то жизнь тем более не будет иметь для него смысла.       ***       В самом начале все как будто шло хорошо. Санса отправила ворона в Утес Кастерли, оттуда пришел ответ, что она может задержаться, но не более, чем на десять дней, а если к этому сроку она не вернется, за ней будет выслан вооруженный отряд. Но Сандор уверил ее, что этого времени достаточно для подготовки побега, и ей ничего не оставалось, как верить ему — и Санса верила, хотя ее тревога росла с каждым днем, особенно усиливаясь в те часы, когда он отсутствовал. Она могла подолгу смотреть в окно башни, ожидая его, работа валилась у нее из рук, и даже вышивание, которое до этого всегда успокаивало и радовало Сансу, получалось кривым и некрасивым, заставляя ее нервничать еще сильнее.       Наконец, на пятый день она не выдержала и попросила Сандора брать ее с собой в эти поездки — лучше усталость от долгой дороги, чем это сводящее с ума одиночество в неведение. К тому же, им необходимо знать, как долго она сможет удержаться в седле в ее положении. Сначала ее муж упирался, но потом все-таки согласился, и холодным осенним утром они выехали из замка вроде бы на прогулку. Санса наслаждалась солнечной погодой — холодный воздух освежал, а теплый плащ, подбитый мехом, не давал замерзнуть. Ее кобыла шла шагом, а подушки, привязанные к седлу, уменьшали тряску, и она не чувствовала ни неудобств, ни усталости. Выехав из деревни, окружавшей замок, они свернули с большой дороги на узкую, порой едва различимые в холмах и перелесках тропу, но Сандор, кажется, прекрасно знал, где они, и как им вернуться назад. Иногда он уезжал ненадолго вперед, иногда они возвращались назад или на развилке выбирали другую дорогу. С ней он разговаривал мало, все больше хмурился и думал над чем-то, но Сансе было хорошо.       Наконец, они заехали в небольшую лощину, густо поросшую с трех сторон кустарником. В середине была небольшая полянка, и Сандор, бросив на нее взгляд, решил сделать привал. Без лишних слов он привязал ее лошадь, расстелил на земле свой плащ, оставил ей мех с водой и предупредил, что отлучится ненадолго. Санса осталась ждать. Сначала она наслаждалась отдыхом от езды верхом и тишиной осеннего леса. Но Сандора все не было и не было, и ее хорошее настроение начало сменяться тревогой, а затем и страхом. Каждый шорох и звук начал казаться ей источником опасности, и она могла только судорожно сжимать полы своего плаща и молиться, чтобы ее муж вернулся побыстрее.       Наконец, с той стороны, откуда он ушел, послышались шаги, но затем в стылом воздухе раздался щелчок и свист, который издает только выпущенная из лука стрела. Санса испуганно вскочила на ноги, напрягая слух и не зная, что ей делать. К звукам присоединился металлический лязг и звон, чьи-то крики, шум становился громче. Вдруг в мешанине звуков она различила хриплый крик «Пташка, беги!», рванулась к лошади, но мир неожиданно закружился вокруг нее, а затем померк, и осталась только темнота.