Право на счастье

      Снаружи было темно: теплый летний ливень стоял сплошной стеной, так что на два-три шага вперед уже ничего было не разглядеть. Плотный темный плащ с капюшоном, низко надвинутым на лицо, делал Сансу почти невидимой, но быстро промок и затруднял движения, а тонкие легкие башмачки, не предназначенные для того, чтобы ходить в них в дождливую погоду, пропитались водой почти сразу же и скользили по размокшей грязи. Тем не менее, она не повернула назад, а упорно, медленно шла вперед, двигаясь почти наощупь и касаясь рукой стены, чтобы случайно не поскользнуться.       Ее спасало то, что она знала замок как свои пять пальцев. Переходы, лестницы, двор… Дождь застил глаза, плащ отяжелел и волокся по земле, в туфлях хлюпала вода. Вот и нужная башня. Она толкнула тяжелую дверь, и та легко приоткрылась — тихо, без скрипа, да и шум дождя заглушал все звуки. Не заперто — действительно, кого можно бояться здесь, под защитой толстых стен и вооруженных мужчин?       Сердце Сансы колотилось как барабан в руках безумца. Каждый шаг давался ей с большим трудом — намокший плащ тянул вниз, ноги дрожали и подкашивались, точно превратившись в студень, собственный страх замедлял движения. Санса шла неохотно, оттягивая тот миг, после которого все, возможно, изменится навсегда. Вторая дверь, ведущая в комнату, открылась перед ней так же легко, как и первая. Обитатель башни, одетый только в рубашку и бриджи, сидел у очага спиной к двери и неторопливыми, размеренными движениями водил оселком по мечу, лежавшему у него на коленях. Каким-то чудом Сансе удалось не выдать своего присутствия. Она стояла и смотрела на него. Просто стояла и смотрела, ощущая, как сначала расплывчатая от волнения картина становится все четче и четче, точно с глаз ее спадает пелена. Да ведь так оно и было, должно быть, что-то и в самом деле затуманило ее взор, иначе как она могла не понять? Как она могла не догадаться? Как она могла не узнать его, даже не видя его лица и не слыша его голоса? Так она стояла несколько бесконечно долгих мгновений, пока силы не оставили ее, и она не сползла по стене на пол, провалившись в темноту.       Санса медленно приходила в себя. Постепенно комната вокруг нее перестала кружиться, слабость понемногу отступала, сердце билось все медленнее. Она поняла, что сидит на колченогом табурете, привалившись спиной к стене, а боком к столу. Перед ней стоял небольшой кубок с вином, но она боялась уронить его, и не стала пить, кроме того, она сомневалась, поможет ли ей сейчас вино или только навредит. Сандор — Сандор, о боги, неужели это он, она в самом деле не спит? Не бредит? Не умерла? — сидел рядом, положив одну руку на стол, глядя на нее внимательно и напряженно. Бездумно блуждая по комнате, взгляд Сансы выхватывал в полутемной комнате отдельные детали — отблески пламени на клинке, аккуратно застеленную кровать, небольшой комод для одежды, кувшин на столе, царапины на деревянной столешнице. Молчание все длилось и длилось. Наконец, Санса набрала в грудь воздуха и спросила совсем не то, что собиралась: — Почему ты молчал? — в слабом после обморока голосе, тем не менее, она удивленно услышала гнев, и вдруг поняла, что так оно и есть — она была страшно зла на него, не будь она так слаба, то готова была его ударить. — Я… Я думал, ты знаешь. — С чего вдруг? Когда-то я знала человека, который ненавидел ложь больше всего на свете, а теперь вижу перед собой человека, который рядится в нелепые тряпки и устраивает маскарад перед собственной женой. — А я вижу перед собой женщину, которая клялась мне в верности, а потом решила выйти замуж за другого.       Сансу покоробило то, каким голосом Сандор произнес эти слова. Гнев продолжал клокотать в ней, но теперь к нему примешивалась растерянность. Что происходит? Почему она так ведет себя, где же та радость, которая должна была захватить ее при встрече с тем, кого она любила и кого уже готова была, скрепя сердце, счесть мертвым? Долгие годы Санса мечтала об этой встрече, молилась о ней, и думала, что, если — нет, когда! — она произойдет, все, о чем ей надо будет думать — это как бы не умереть от счастья прямо на месте. Вместо этого они сидят вот так, будто враги.       Сандора внутренне передернуло от того, как сухо прозвучал его голос. Он сидел, внешне спокойный и невозмутимый, но внутри бушевала буря. Замешательство, злость, ревность к толпе мужиков, которые смотрели на нее как кобели на течную суку, и которым она раздаривала свои улыбки точно подачки, долгие дни, когда его раздирали на части сомнения, страх, любовь, надежда, отчаяние. Ну вот, теперь они встретились — и что? Где же радость, где счастье? Почему он не душит ее в объятиях, как хотел в богороще? Почему она не улыбается, узнав, что под маской сира Флориана все это время был он? Все шло не так, и он не понимал, в чем дело.       Санса сглотнула — во рту было сухо, как в дорнийской пустыне, но она даже не вспомнила о вине: — Зачем?       Сандор тяжело вздохнул, но сейчас Санса не испытывала к нему жалости. — Я хотел увидеть тебя… Когда я узнал, что ты не умерла. Даже если ты решила выйти за другого, все равно, я не мог просто уйти и забыть все.       В других обстоятельствах подобные слова вмиг бы растопили ее сердце, но сейчас они только усилили ее гнев. — Джон сказал мне, что ты жив, и это было три года назад. Все эти три года я глаза проглядела, ожидая, когда же ты вернешься ко мне, как обещал. Но тебя все не было! И что мне было делать?       «А вдруг теперь уже поздно?» — подумала она, но не сказала этого вслух, сама испугавшись этой мысли. — Я же сказал — я думал, что ты мертва, Санса. В Долине мне предъявили доказательства твоей смерти, показали твою могилу. — Кто? Петир Бейлиш? И ты хочешь, чтобы я поверила, будто Бейлиш легко скормил тебе эту сказку, а ты в нее поверил? — Нет, не Бейлиш. Какая-то женщина, молодая. Она рассказала, что ты родила мертвого ребенка и скончалась в родах сама. Показала мне твою могилу, отдала локон волос… Мне нечего было возразить им, а потом меня скрутили и отправили на Стену с проходившим мимо отрядом. — А что было потом? — Попав на Стену, я изо всех сил каждый день старался умереть, но мне никак не удавалось. Это было хуже, чем любое пекло. — Но потом, после войны, ты исчез. Джон сказал мне, что ты был ранен… — Да, был, но выжил. Я ушел со Стены, потому что не собирался надевать черное, и делать мне там больше было нечего. В Восточном Дозоре я сел на первый попавшийся корабль, и оказался, в конце концов, на Тихом острове у Крабьего залива. На острове жили бурые братья и все, кто прибился к ним за время войны — сироты, вдовы, увечные. Мне было все равно, куда идти и что делать, и я остался там. Тамошний Старший брат был достаточно умен, чтобы не перечить здоровяку с длинным мечом, и меня приняли. Я прожил там три года, пока случайно не узнал, что ты жива — и так оказался здесь. А когда увидел тебя… и мальчика — тут Сандор криво усмехнулся — понял, что не смогу уехать.       Сандору было неприятно рассказывать все эти подробности, его не оставляла противная, точно зуд насекомого, мыслишка, что он рисуется, чтобы вызвать к себе жалость и пробиться сквозь ее гнев и холодность. А с другой стороны, разве не за этим он приехал — чтобы вновь завоевать ее, отбить ее хоть у сотни женихов, любой ценой сделать так, чтобы она выбрала его — снова? И если надо будет униженно ползать у нее в ногах, вымаливать прощение — что ж, он и это сделает. Сандор замолчал, а Санса сидела молча, глубоко задумавшись. Раньше она не задумывалась о том, что могли быть другие причины, кроме смерти, по которым Сандор не мог вернуться к ней. Тогда страна истекала кровью в войнах, и связь между разными ее частями была потеряна, спрятать живого под видом мертвеца было проще простого. Но кто устроил перед Сандором представление? Только Миранда могла состряпать столь искусную ложь, что это обмануло даже его. Выходит, вся ее «дружба» была ложью с самого начала, вот почему в ее обращении поначалу проскальзывало странное заискивание, которое ничем нельзя было объяснить. Она подняла голову и в первый раз посмотрела Сандору прямо в глаза. — Почему ты не уехал в Клиган-холл? Джон ведь объявил тебе королевское помилование и дал титул лорда. — И что бы я там делал? Спивался бы в одиночестве и гонял призраков, прячущихся по углам? Или вспоминал, как был там счастлив — так, как никогда больше не буду? — А ты был? — Что? — Счастлив там. — Санса напряженно ждала ответа.       Прежде чем ответить, Сандор молчал так долго, что ей стало страшно. — Да. Наши… наше время там — это лучшее, что у меня было, Санса.       Теперь она слушала его внимательно. Из голоса Сандора — хриплого, скрипучего, такого родного, что она сама не заметила, как начала наслаждаться им — исчезла деревянная сухость и отстраненность, постепенно в него возвращались краски и оттенки. Из глубины, точно дохлая рыба брюхом вверх, всплыл еще один вопрос — из тех, что свербят в душе, точно маленькая ранка, и Санса вдруг поняла, что в ее сердце она так и не зажила. — У тебя… были другие женщины? — А ты как сама думаешь? — он криво усмехнулся, но тут же посерьезнел. — Я был верен тебе, Санса, если ты об этом. На Стене мне было не до этого — каждый день мог стать последним, да и жажда смерти затмевала все остальное. А потом… что ж, я считал себя вдовцом, а молодому здоровому мужчине порой хочется почувствовать что-то еще, кроме собственной руки — Он помолчал и добавил, тоном ниже: — Я могу спросить тебя о том же.       Но она молчала, сгорбившись и глядя вниз, на свои руки. Сандор насторожился — неужели ее так задел его ответ? Но ведь она больше не тринадцатилетняя девочка, которая меряет мир по песням и книгам, он это ясно увидел — и неужели она не понимает, что никакая другая женщина никогда не сможет заменить ему ее? Или все дело в его вопросе? А ты сам, Сандор Клиган, хочешь знать о том, что или кто у нее был за эти семь лет? Ты сможешь вынести, если она скажет — «Да, у меня были другие мужчины»? Или того больше — «Я разлюбила тебя»? При одной мысли об этом в нем поднималась такая ярость и боль, что он боялся не совладать с собой, одновременно понимая, что с этим придется смириться, хоть он и не знал, как.       Санса не ожидала, что его честный ответ так заденет ее за живое. И само признание, и то, как спокойно оно было сделано, и то, как равнодушно он спросил в ответ. Какого ответа он от нее ждет? Что будет, если она ответит — «да, были»? Что вообще их теперь ждет, да и существуют ли «они»? Гнев ее остыл, на смену ему пришло опустошение, и одновременно с ним, точно тяжелая каменная плита, навалилось сомнение. Все эти годы — сначала выцарапанные у судьбы крохи счастья и покоя, затем борьба за жизнь, страх за сына, надежда, которая сменялась отчаянием и возвращалась вновь, чтобы почти затухнуть, и вот сейчас, когда, казалось бы, они победили всех и вся — зиму, белых ходоков, Ланнистеров, драконью королеву и даже саму смерть — остался один враг, против которого у Сансы не было оружия — время. Что такое несколько лун, за которые они едва успели узнать друг друга, против семи лет? Да, конечно, она и Сандор оставались законными мужем и женой, и у них был сын, но что если они стали друг другу настолько чужими, настолько далеко разошлись их жизни, что теперь пути обратно не найдешь? Что если ее любовь к нему — хрупкий, маленький росточек, который пробился назло всему, просто не выжил в отсутствие влаги? Все эти годы она ждала Сандора и тосковала по нему, но, что если ждала его на самом деле не она, а та, тринадцатилетняя Санса — и ждала она не мужчину, который сидел сейчас в футе от нее, а кого-то другого? А она нынешняя, она сейчас? Но разве ее тело не узнало Сандора под личиной сира Флориана, разве не повлекло ее к нему с пугающей, сокрушительной силой? Вопросы роились в ее голове, точно стая ос, и Санса со страхом поняла, что не знает ответа ни на один. Она ощущала себя беспомощной перед самой собой, связанной по рукам и ногам. Внезапно она поняла, что ей холодно, ужасно холодно, и зябко повела плечами.       Сандор, не говоря ни слова, встал, подошел к ней, и осторожным, почтительным, как если бы он прикасался к посторонней женщине, движением стащил с ее плеч отяжелевший и промокший плащ и разложил его на скамье у очага. Правда, на короткий миг кончики его пальцев — разумеется, случайно — скользнули по ее затылку и плечу. От этого мимолетного прикосновения по спине Сансы пробежала теплая волна, а дыхание невольно сбилось. Неужели дело в том, что это краткое касание вмиг превратило Сандора из наполовину иллюзии, наполовину морока в живого человека из плоти и крови, который только что был к ней совсем близко? Она не знала, что думать. Осы на миг отпрянули, и тут же снова зажужжали, завертелись, наседая и оглушая. Санса попыталась отогнать их и прислушаться к голосу сердца, но сердце, которое с такой силой билось прошлой ночью, когда сир Флориан — нет, это был Сандор, вот же он, прямо перед ней! — обнимал ее, сердце, которое вынудило ее отказать Тириону, и которое осталось равнодушным ко всем, кто приезжал на турнир — почему-то сейчас застыло и молчало.       Клиган вновь сел за стол, но обретенное было самообладание уже полетело вверх тормашками, кончики пальцев горели огнем, и пламя уже начало распространяться по телу. А он всего-то ненароком коснулся ее! Что же будет, если… а, гори оно все в пекле! У него нет ни единого шанса — ха, да его и не было никогда, — и все же именно он, Сандор Клиган, худородный мечник из мелкого дома, урод с обожженным лицом — ее муж и отец ее ребенка. Нет. Их ребенка. Грудь Сандора снова стиснула та болезненная нежность, которую он ощущал каждый раз, когда думал о Неде, или видел его. — У меня никого не было — вдруг сказала она хриплым голосом. — Семь лет. — Не мне тебя судить — слова были правильными, но Сандору самому вдруг стало противно от себя, так фальшиво они прозвучали. — Поэтому я и приехал под чужой личиной — я не знал, хочешь ли ты меня видеть, а приехать, и увидеть на твоем лице испуг или равнодушие… — И что бы ты делал, если бы я и правда выбрала себе мужа? — в голосе Сансы послышались нотки прежней злости. — Просто стоял бы и смотрел, как я отдаю себя другому? — Семь лет — долгий срок, Санса. Не ты одна изменилась. Нет, я не стал бы тебя принуждать жить со мной, раз уж ты выбрала кого-то другого — достаточно того, что однажды это сделал Джоффри. Но смог бы я смириться с тем, что кто-то другой растит и воспитывает моего сына? Нет. — Так ты думаешь, я жалею, что вышла за тебя тогда? После того, что у нас было, после того, как ты подарил мне Неда? — Я не знаю — отчаяние, которое владело им и сейчас, невольно прорвалось в голосе — может быть, ты и не жалела об этом тогда, но сейчас все изменилось. Что, возможно — эти слова дались ему с усилием — тебе на самом деле нужен другой мужчина, который даст тебе ту жизнь, к которой ты привыкла, и которой заслуживаешь.       Каждое слово жгло его каленым железом, и, когда он, замолчав, поднял глаза от стола, то увидел, что Санса сидит, закрыв лицо руками. Первым порывом было броситься к ней, обнять ее, утешить, но Сандор подавил его — кто знает, нуждается ли Санса в его утешениях или же мечтает, чтобы на его месте оказался кто-то другой. «Сир Флориан» — подумал он со злостью. Что может быть глупее, чем ревновать к собственной личине! Попался в свою же ловушку, идиот хренов. — Если бы ты только знал — голос Сансы из-под прижатых к лицу ладоней звучал глухо и невнятно — если бы ты знал, как я ждала. Как до последнего надеялась, как упорно верила в то, что ты жив — даже тогда, когда решила, что ты не вернешься, и задумалась о новом браке — Санса отняла руки от лица, посмотрела ему прямо в глаза, и четко произнесла:  — Я все еще жду.       Этого было достаточно. Миг спустя он уже был рядом с ней, на коленях, сжимая ее руки в своих. — Так ты все еще… — «Любишь меня» он произнести не смел, страшась услышать «нет», и втайне надеясь на обратное.       Санса вглядывалась в лицо своего мужа — когда-то так ее пугавшее, но гораздо сильнее она испугалась, когда не так давно обнаружила, что начала забывать его. Теперь же, спеша возместить утрату, она жадно впитывала глазами знакомые черты. Она видела и небольшие морщинки вокруг здорового глаза, и седые нити в темных волосах, и бледные, тонко очерченные губы, и знакомые скулы, и твердый подбородок, и глубоко сидящие серые глаза, и узловатые красные шрамы от ожогов. Тем не менее, за переменами, произведенными временем, проступал облик того молодого мужчины, который когда-то — и давно, и так недавно — сказал ей: «Ты моя, а я твой». И вот теперь он вернулся к ней, другим и все тем же, но она все еще не могла поверить в это всем сердцем — слишком упорно ей пришлось убеждать себя в обратном.       Сандор стоял на коленях и ждал ее слова или знака, как осужденный ждет казни или помилования. Никакие слова не могли бы выразить то, что он сейчас испытывал, поэтому он надеялся, что Санса увидит в его взгляде все то, что он сейчас думает и чувствует. Наконец, она шевельнулась, наклоняясь к нему, еще ближе, еще чуть-чуть — и почти упала в его объятия. Сначала они оба не двигались, но затем Сандор услышал всхлип, потом еще один, и вскоре слезы полились из нее неудержимым потоком. Ему только и оставалось, что обнимать ее одной рукой, и гладить по волосам другой, согревать и утешать, повторяя раз за разом, я здесь, я с тобой, я вернулся, ну что ты плачешь, моя Пташка, все хорошо, не бойся, теперь я с тобой, и больше никогда тебя не брошу, никуда не уйду. Он сомневался, что она слышит его сквозь громкие рыдания, но все равно продолжал, успокаивая уже не только ее, но и себя, ощущая, как туго натянутая внутри жила становится слабее.       Поначалу Сансу не волновал ни колючий тростник на полу, ни холод, которым тянуло от двери, ни промокшие туфли, ни собственная неудобная поза. Главным было то, что постепенно заполняло все ее существо — Сандор жив. Он здесь. Он рядом с ней. Он вернулся к ней, преодолев все. Его объятия — вот ее истинный дом. Все остальное — долгие годы одиночества, отчаяние, Рикон, женихи, надуманный долг перед семьей — больше не имело никакого значения. Она не знала, сколько они так просидели на полу, прежде чем копившиеся годами слезы были выплаканы до конца, и она успокоилась. Сандор это почувствовал, и помог ей подняться на ноги, а потом отвел и усадил на постель, садясь рядом.       Теперь уже он не мог на нее наглядеться. Пташка, заплаканная, с красными и опухшими глазами и щеками, с распущенными по плечам влажными от дождя волосами, была ему бесконечно милее той маски светской учтивости и фальшивого веселья, которую она надевала при посторонних. Вот она — его цель, вот ради чего он на самом деле прорубался сквозь толпы живых мертвецов и не дал себе сдохнуть, хотя тогда, конечно, он думал иначе. Пташка потянулась к нему, и, положив руку на затылок, притянула к себе и поцеловала — поцелуй был неуверенным, и Сандор поспешил развеять все ее сомнения. Нескольких мгновений ему хватило вспомнить, как это было тогда, только сейчас все ощущения были в сотню раз ярче, глубже, более настоящими и полными. Поцелуй становился все более страстным, а его руки на ее теле — все более смелыми. Вот она уже подвинулась ближе, и крепко прижалась к нему так, что разделявшая их тонкая рубашка уже почти не ощущалась, еще немного — и он потеряет власть над собой. Неимоверным усилием Сандор оторвался от ее губ, и, тяжело дыша, отодвинулся, придерживая Сансу вытянутой рукой. — Что? — спросила она в недоумении. — Что случилось?       Не в силах говорить, он молча покачал головой. — В чем дело? — спросила Санса снова, чувствуя, как пол уходит из-под ног — ты… Ты не хочешь… — Унижение затопило ее едкой волной, и она попыталась вырваться, но руки Сандора были крепкими, как железо.  — Хочу. Но не так. — Наконец, произнес он. — С тех пор, как я узнал, что ты жива, для меня нет никого другого. Но я хочу быть уверенным, что ты знаешь, что делаешь. Что тебе нужен я, а не сир Флориан. Что ты выбираешь меня — свободно и по собственной воле. Не из страха, благодарности, вины или долга — а потому что хочешь быть со мной. — он помолчал и криво усмехнулся. — Я говорю, как гребаный рыцарь из песни, да? — Нет — тихо ответила Санса — ты лучше. Я выбрала тебя тогда, много лет назад, и выбираю сейчас. Тебя, Сандор из дома Клиганов. А сир Флориан — это ведь тоже ты, разве нет? Так почему ты сомневаешься?       Он погладил ее по щеке с такой нежностью, что Санса чуть не заплакала, и вдруг поняла — не только она изменилась. Тот Сандор, мучимый яростью, болью и постоянными сомнениями, не умел выразить все то, что из этого Сандора изливалось на нее точно сияющая теплая волна, в которой ее душа купалась, ощущая, как затягиваются раны, уходит все то, что терзало ее — тоска, боль, обида, гнев, одиночество. — Я не сомневаюсь, Пташка. Просто хочу, чтобы ты легла в мою постель законной женой, а не тайной любовницей межевого рыцаря. Поэтому я скажу, что собираюсь сделать — Сандор уселся поудобнее, чувствуя, как тепло распространяется по телу от ее слов. — На днях я попрошу твоего брата освободить меня от службы и уеду — в Королевскую гавань. Говоришь, Джон Сноу дал мне помилование? — А также земли и титул лорда. — Что ж, спасибо ему, хотя я никогда об этом не просил. Тогда тем более, мне стоит увидеться с королем, и я надеюсь, его бешеная женушка не добавит мне новых ожогов — он заметил, как Санса вздрогнула при этих словах. Неужели она тоже ощутила на себе крутой нрав Дейенерис Таргариен? Ничего, они поговорят об этом потом — у них будут годы, чтобы наговориться, и дрожь предвкушения пробежала по спине — перед ним словно приоткрыли завесу, за которой было то, чего у него никогда не было, и о чем он никогда не мог и мечтать — счастье, которое длится годами, счастье без страха, сомнений и внутренних метаний, счастье, спокойное и постоянное, как смена дня и ночи. — И ты вернешься за нами? — спросила Санса с надеждой — Путь до столицы и обратно займет полторы луны, и это если торопиться. Еще так долго! — Не сразу — ответил Сандор неожиданно мягко — я должен заехать в Клиган-холл, раз уже теперь я там лорд по всем правилам. — За ним следит мой управляющий — сын одного из знаменосцев моего брата. Тебе нет нужды там задерживаться. — Это хорошо. Но, если я собираюсь забрать тебя туда, я хочу сначала взглянуть на все своими глазами. — А потом? — спросила Санса напряженно. — А потом я вернусь — как полагается, верхом на лошади, в цветах моего дома, с поводьями в левой руке, и соколом в правой. И при всех спрошу, согласна ли ты уехать со мной.       Санса даже рассмеялась: — Неужели ты сомневаешься в ответе? — Нет, но я хочу, чтобы ты дала его при всех.       Она помолчала и кивнула: — Хорошо. Я сделаю так, как ты просишь. А что нам делать сейчас? — Ты о чем? — Ты ведь сказал, что не хочешь делать из меня тайную любовницу межевого рыцаря. Но ведь для всех ты пока еще сир Флориан… Так что же — мне уйти?       Невероятно. Сандор даже моргнул. Пташка, которая стеснялась раздеться при нем и пугалась его и своей страсти тогда, в Клиган-холле — играет с ним? Соблазняет его? Впрочем, было бы странно ожидать от нее робости после всего, что она пережила. Чувствуя, как желание снова овладевает им, он слегка оскалил зубы и сделал ответный ход. — Сама-то как думаешь, Пташка? — Поцелуй меня еще раз — Санса резко придвинулась к нему, и облизнула губы, дразня его и с темной, незнакомой ей прежде почти непристойной радостью видя, как его темно-серые глаза вспыхнули. — И как следует. — Уж я постараюсь — пробормотал он ей в губы, придвигаясь ближе.       Это было похоже на танец — сначала медленный, осторожный, а затем все быстрее и смелее, дальше и выше. Им не потребовалось много времени, чтобы вспомнить, как все было раньше, и в то же время — все было по-другому. В каждом взгляде, каждом поцелуе и каждой ласке читалась эта смесь старого и нового, знакомого и неизведанного, родного и незнакомого, тот путь, который каждый из них прошел по отдельности, но который в конечном счете вел их друг к другу. Каждый изливал друг другу душу языком тел, и каждый спешил выговориться и одновременно вобрать в себя то, что скажет другой, и в первый раз сила, с которой их влекло друг к другу, не испугала и не смутила ни Сандора, ни Сансу. Все было именно так, как должно было быть, и только так, как могло быть между ними. Санса сама не знала, плачет она или смеется, помогая Сандору и себе освободиться от остатков одежды. Она мельком успела подумать, что у нее грязные ноги, но, только она собралась об этом сказать, он закрыл ей рот поцелуем, а очень скоро ее перестало это заботить.       Сильнейший раскат грома заглушил громкий стон, который вырвался у них обоих одновременно, а затем дождь, полившийся с новой силой, накрыл башню точно пологом и отделил ее от всего остального мира.       ***       Сандор лежал на спине, тяжело дыша, и обнимая Пташку, которая устроилась у него на груди, точно век здесь спала. Ничего себе! Кто бы мог подумать, что она его так утомит, но то была приятная усталость. — Ну, теперь-то ты не сомневаешься в том, что я тебя хочу — прерывисто произнес он.       Санса удовлетворенно вздохнула и вместо ответа положила ногу ему на бедро, нежным ласкающим движением провела ей вверх — и негромко усмехнулась, услышав, как Сандор сдавленно охнул от ее прикосновения. — Подожди немного, Пташка — неровным голосом сказал он — пожалей своего старого мужа. — Такого уж и старого — прошептала она, покрывая поцелуями его шею. Сандор хотел было что-то возразить, но, когда ее рука скользнула вниз, смело и уверенно, в голове у него не осталось ни единой мысли. Второй раз было по-другому — неторопливо, нежно, сладко как легкий весенний мед, и Санса, казалось, открылась ему еще сильнее, чем в первый, а после того, как все закончилось, он тут же заснул, зарывшись лицом в ее волосы.       Они проснулись на рассвете, одновременно. Сандор потянулся, встал, распахнул ставни, и увидел, что двор замка заливает жемчужно-розовый рассвет. Снаружи было еще тихо, но он знал, что это ненадолго — вот-вот проснутся слуги, и двор наполнится людьми. Обернувшись, он посмотрел на Сансу — она, довольно растянувшись на постели, смотрела на него с такой любовью, что он в очередной раз подумал, что не заслужил ее. Подойдя к кровати он взял ее за руки и потянул вверх: — Тебе пора идти, Пташечка, если не хочешь, чтобы нас застали — и тогда конец твоей добродетели.       Санса в ответ только улыбнулась, лениво и довольно: — Весь Винтерфелл, Север и даже королевский двор столько лет сплетничает о моих многочисленных любовниках, что мне доставит удовольствие наконец-то подтвердить их подозрения. Но ты прав, мне пора идти, хотя я и не хочу расставаться с тобой — в ее голосе послышалась печаль. — Это ненадолго. Не успеешь оглянуться. У тебя будет время поговорить с Недом. — И все равно я буду считать дни. Возвращайся скорее, прошу тебя. — Можешь в этом не сомневаться. Я редко даю обещания, но все, что я обещал тебе, Санса, я исполняю. — Она кивнула, натягивая рубашку — на краткий миг Сандор пожалел, что больше не видит скрытую под тканью прелесть — и набрасывая плащ с капюшоном.       Уже у двери она вдруг впилась в него руками, прижалась изо всех сил, рвано задышала в шею: — Не хочу отпускать тебя. Я боюсь. — Чего? — Не знаю. Каждый раз, когда я начинала верить, что, теперь-то все будет хорошо, случалось несчастье, и мир рушился вокруг меня. Я не вынесу, если мне придется хоронить тебя еще раз. — Тебе и не придется. Я вернусь к тебе даже из седьмого пекла, если надо будет.       Подкрепив слова поцелуем, Сандор, наконец, легонько развернул ее и подтолкнул к двери — Тебе пора, Пташка. Мы еще увидимся перед моим отъездом.       Провожая ее, он очень надеялся, что Санса не обернется, и не увидит его лица. Почему-то ему казалось, что в этот миг слишком уж смахивает на Неда Старка.