Некорректная конкретность

Дыша через рот и хватаясь за бок, я ввалился во двор Избы на курногах. Кот Василий, стоя под дубом, обернулся на меня, надменно сверкнув желтыми глазами, а затем, дернув хвостом, проследовал в капустные заросли. Подбежав к дому, я рванул дверь. Она оказалась заперта. Тогда я поспешил к окну запасника. Прижав ладонь к стеклу, я заглянул внутрь. Ребята были там, они сидели на диване и курили. Увидев меня, Володя помахал и пошел открывать. — Извини, Саша. Не учли. — Впредь будьте сознательнее, — сказал я, переводя дыхание. В запаснике ничего не изменилось с тех пор, как я побывал там впервые. Даже диван стоял на том же самом месте. — Витька, а каков максимальный диапазон? — Около двадцати шагов. Может чуть меньше, с учетом проводимости… — Значит, метров пятнадцать. Надо чтобы Эдик некоторое время провел именно здесь. В этой самой комнате. — Вопрос в том, как это сделать? — Володя потушил окурок о подошву ботинка. — Связать и уложить на диван? Корнеев фыркнул. — Предлагай другие способы, — я надулся. — Критиковать все мастера. — Пожалуйста. Надо накрыть тут поляну и напоить его. — Витя, quod licet Jovi, non licet bovi, что на доступном тебе языке общения: по себе себе других не судят, — я, подражая Витьке, фыркнул в ответ. — Саша, Витька, пожалуй, прав. Учитывая душевное состояние Эдика, это вполне может сработать. Я с недоумением посмотрел на Володю. — А как ты ему это объяснишь? То есть, приходит человек в музей сдать экспонат, а тут его поджидает компашка с накрытой поляной? В музее? — Ну, компашка — это сильно сказано. Не забывай, что мы в ссоре. — Тогда как? — Остаешься только ты. Я поморгал, чтобы убедиться, что не сплю. — Да вы в своем уме?! Что я ему скажу? Что я здесь делаю, на поляне-то?.. — Ну… — задумчиво протянул Володя, подыскивая оправдание их бредятине. — Делов-то! Притворишься пьяным, скажешь, что на свадьбе я проговорился о том, что диван снова отправили в запасник, вот ты и решил, по «кривой лавочке», по-экс-пе-ри-мен-ти-ро-вать, — умело изображая невменяемость, выдал Витька. — Да не поверит Эдик! Да и я не смогу! — я махнул рукой, отгоняя видение своего бездарного актерствования. — Сможешь, — сказал Володя. — Мы тебе поможем. Витька, твори портвейн, будем доводить Сашу до кондиции. — Погодите, может еще подумаем, ну, должен же быть еще способ!.. — я вжался в диван, глядя, как Витька принимает позу для сотворения. — Некогда думать, Саша. Сейчас Наина двери в музей отопрет, и Эдик в любой момент может оказаться здесь. Я тихонько застонал, видя как перед диваном, прямо из воздуха, материализуется деревянный ящик с Массандрой. <empty-line> — А как он узнает, что я здесь? Запасник ему не нужен, он же в музей пойдет. С тоской глядя на третий полный стакан портвейна, я почесал затылок. — Наина, открыв музей, пойдет на рынок. Это сто процентов из ста, сезон отлова щук только начался, ей надо успеть урвать свое. Значит, кроме Василия и Русалки, на территории музея никого не останется. Оба они в дом не вхожи, помешать тебе, теоретически, некому. Сядешь у раскрытого окна и будешь курить. Эдик тебя по-любому заметит. — А диван-то! Я же тоже буду в зоне действия его поля! — Таков уж удел друга и ученого — не жалеть живота своего ради перспективы будущего счастья, — Витька похлопал меня по спине и с завистью уставился на стакан. — Ладно, приму часть удара по печени на себя. Он выпил и, крякнув, полез в карман. — Вот тебе сигареты, на всякий пожарный, а то у тебя меньше половины пачки осталось… — Спасибо, друг, — язвительно сказал я. — Давай, Витька, врубай диван и пойдем. Мы будем тут неподалеку, Саша. Главное — не дать Эдику до четырех дня выйти из запасника, что хочешь с ним делай. Корнеев подошел к дивану, привычным жестом засунул в его недра руку почти до локтя и крутанул регулятор мощности. — Идем, — сказал он Володе, — прощай, Сашка, занятую двадцатку я положу тебе прямо в гроб, чтобы ты потом не приходил ко мне по ночам укоризненно качать скорбной главою. — Идиот, — сказал я и налил себе портвейна. — Прощайте, ребята. Встретимся в реальности совсем другой истории. <empty-line> Ребята ушли. Сидя у окна, я сквозь приоткрытую занавеску посмотрел им вслед. Ничего сверхъестественного не происходило. Мерно тикали ходики на стене, в остальном было тихо. Ровно в десять в прихожей послышались шаркающие шаги. Я встал и на цыпочках отбежал к стене, чтобы в случае чего спрятаться за дверью. Раздались щелчки замка и скрип отодвигаемой щеколды. Наина Киевна открыла музей для посещений. Прислушавшись, я понял, что она вышла во двор. Снова подойдя к окну, я аккуратно выглянул. Хозяйка Изнакурнож шла к колодцу, волоча за собой остов детской четырехколесной коляски, на которой был хитроумным способом закреплен жестяной чан. «Опять на рынок поволочешь?» — вспомнилось мне. Некоторое время я наблюдал, как старуха воюет со щукой; наконец, ухватив за жабры, Наина бесцеремонно бросила говорящую рыбу в ушат и торопливо зашагала к калитке, толкая модернизированную коляску с добычей перед собой. Я придвинул табурет, распахнул окошко и уселся возле него поудобнее. Кроме того, как ждать Эдика, заняться мне было нечем, и я вспомнил про книгу-перевертыш. Прикурив сигарету, я осмотрел том. Это был сборник новелл Акутагавы в переводе на английский. Я немного почитал. Время шло. Никто не показывался. Никаких неожиданностей и странностей тоже не происходило. От бессонной ночи, выпитого портвейна и английского языка меня начало клонить в сон. Несколько раз я со всей дури щипал себя за ляжку, но в конце концов не выдержал и закрыл глаза на чуть более продолжительное время, нежели требуется для физиологического смачивания и очищения роговицы и склер, проще называемого морганием. Но и этого мгновения хватило на то, чтобы моя голова, подпираемая кулаком, рефлекторно наклонилась; я тут же подскочил на табурете, понимая, что задремал и, глянув на книгу, понял, что реальность вокруг меня изменилась. <empty-line> На подоконнике передо мной теперь лежал «Портрет Дориана Грея» в переводе Абкиной. Я огляделся. Видимых перемен в комнате не произошло. За окном тоже все было по-прежнему. Чтобы немного взбодриться, я налил себе портвейна и выпил. Где-то в небе, вне зоны видимости, с солидным гулом проплыл вертолет. Я подумал о том, что это, возможно, тот самый, который сегодня должен будет в последний раз взлететь в воздух вместе с Эдиком, и мне стало нехорошо. Если он сейчас летит на аэродром, то где у меня гарантия того, что Эдик не полетит на нем чуть раньше? Скажем, в полдень? Мы уже не единожды вмешались в пространственно-временную структуру, так что теперь любой исход событий мог пойти по совершенно иному сценарию, нежели был известен У-Янусу. Я загрустил. По сути, я мог бы сейчас снова уснуть, чтобы проснуться уже в совершенно другой вселенной, в которой этот вертолет еще не прилетел. Или Эдик и вовсе не соглашался с Катиной просьбой помочь «пристроить» Романа. Чтобы выяснить это, мне нужно было бы связаться с ребятами, но они и вовсе могли быть не в курсе того, что я делаю здесь, в Изнакурнож. Больше того, кто-то из них мог в принципе вообще не родиться… Нет. Ерунда все это! Если я сижу сейчас здесь и размышляю об этом, то значит, до сего момента во всех моих вселенных, в которых я успел побывать и которые успел сотворить своим взаимодействием, все шло по одному и тому же сценарию, ведь я помню и знаю, что вчера вечером мы с Витькой и Володькой пришли в институт после свадьбы Романа и Тани. После полуночи нас вызвал к себе Янус Полуэктович и сообщил о предстоящем печальном событии. Мне остается только надеяться, что Эдик все-таки взял в музее приворотное зелье… Ага! Все таки зелье он взял, иначе откуда бы мне про это знать? Словом, я снова принялся ждать. В непроницаемой кроне дуба послышалась какая-то возня. Я прислушался. Судя по звукам, Василий, мурлыча, драл когти о жесткую кору. Может, все-таки стоит позвонить Володе? Или в общагу и спросить Витьку? Но вставать не хотелось. Хотелось спать. Превозмогая себя, я поднялся. — Пойти умыться? — спросил я вслух и почесал бороду. — Авось, милосердый господь помилует твою барскую милость, а о себе не заботимся: пусть издохнем, — вздохнуло зеркало. — Откуда это? — Иван Александрович Гончаров, «Обломов», 1859 год, журнал «Отечественные записки», под редакцией Краевича. — Понятно. Я взглянул на ходики на стене. Половина второго. Сколько же я проспал?! Мне показалось, что я закрыл глаза только на секунду, а прошло уже… Позвольте! Я повернулся к окну, чтобы посмотреть на тень от дуба, и в тот же миг услышал, как кто-то хлопнул дверью в музей. «Эдик!» — вспыхнуло в моей голове, я метнулся к выходу, запнулся о цветастый половик и... проснулся, рухнув на пол с табурета. <empty-line> В прихожей зазвонил телефон. Я обернулся на ходики. Они показывали два часа. Значит, все-таки два? Телефон продолжал звонить. — Зе модест роуз путс форт э торн, эм-м.. зе хамбл шип… э-э-э… мнэ-э-э... Василий за окном снова мучился склерозом. Телефон звонил. Я поднялся и попытался вспомнить, что же я делаю здесь, в Изнакурнож? Жду Эдика. Телефон звонил. Я осторожно подкрался к двери. Наина, судя по всему, еще не вернулась. Выглянув в прихожую, я уставился на знакомый аппарат белой пластмассы, который продолжал трезвонить. — Алло? — я поднял трубку, но нарочно изменил голос, чтобы он звучал более сурово. В трубке раздалось какое-то шуршание. — Э-э… Саша? Это был Эдик. Я растерялся. — Саша, Привалов? Ты? — Какой еще Привалов? — грубо ответил я. — Вы куда звоните? — Брось, Саша! — рассмеялся Эдик. — Ты чего там делаешь? — Где? — В Изнакурнож. А Наина где? — Не знаю, — я все еще был растерян и не знал, как мне быть и что говорить. — Как не знаешь? Саша, ты чего? — Я ничего, я спал. — Спал? — было слышно, что Эдик удивлен. — В Изнакурнож?! Я кивнул. Эдик на том конце провода рассмеялся: — До скольких вы вчера гуляли, Саша? Как свадьба прошла? — Хорошо прошла, весело. А ты где? — Дома. Пока дома. Собирался зайти в Изнакурнож, нужно кое-какие вернуть… Ты там один? — Один, — я ущипнул себя за ляжку, чтобы понять, не снится ли мне это, и чуть не взвыл от боли. — Понятно, — протянул Эдик. — Долго еще там будешь? — Не знаю. — Странный ты какой-то, Саша. С тобой все в порядке? А ребята где? И только я собрался ответить, что понятия не имею, где ребята, распахнулась входная дверь, и в прихожую вошел, шумно отдуваясь и кряхтя, начальник канцелярии Вий, Хрон Монадович. Товарища Вия я до этого дня видел только на карикатурах, нарисованных Саней Дроздом. Но на них он всегда представлялся здоровенной морщинистой биомассой в костюме и галстуке, а теперь он явился передо мной во всем своем нечистом великолепии. — Саша, — позвал из трубки голос Эдика, — что там у тебя происходит? Хрон Монадович остановился в дверях и плотоядно принюхался. Я облился холодным потом. Роман и Витька частенько читали мне издевательские лекции о вреде суеверий и предрассудков, но когда дело касалось таких вот встреч, я начисто забывал обо всех их увещеваниях и советах и погружался в пучину бурного первобытного ужаса. Из памяти вдруг возникло: «Не советую, гражданин… мнэ-э… не советую. Съедят». Под складками кожи, которые свисали с голого темени до самого подбородка, происходило какое-то движение. Я был уверен, что Хрон Монадович чует меня, но так называемые веки мешали ему адекватно оценить обстановку. Я тихонько положил трубку на рычаг и сделал шаг в сторону. Хрон Монадович напряженно замер. Я переступил еще раз. — Поднимите мне веки, — раздался вдруг страшный голос, и за спиной Хрона Монадовича, откуда ни возьмись, появились два отвратительного вида мужичонки с уродливыми рылами вместо носов и огромными волосатыми ушами. Они, премерзко хихикая и кивая в мою сторону, аккуратно задрали вверх то, что Хрон Монадович преувеличенно спокойно именовал «веками», и на меня уставились два отвратительных нечеловеческих глаза. Дрожа всем телом, я в ужасе огляделся, ища пути к отступлению, а Хрон Монадович плавно, словно в замедленной съемке, поднял руку с указующим на меня перстом. Мужичонки взвыли от восторга, а я, не став дожидаться расправы, со всех ног кинулся к двери запасника, со всей дури врезался в нее головой, упал… и проснулся. <empty-line> Содрогаясь от пережитого кошмара, я мгновенно вскочил с табурета. В прихожей по прежнему звонил телефон. Я обернулся на часы, они показывали два часа. Телефон продолжал звонить. Но я никак не мог взять себя в руки и решиться выйти. Образ Хрона Монадовича и визги мужичков прочно засели в моей памяти. Я метнулся к окну — на подоконнике стояла непочатая бутылка портвейна, — вырвал пробку зубами и принялся глотать вино прямо из горлышка. — Вино, употребляемое умеренно, весьма хорошо для желудка; но когда пить его слишком много, то производит пары, унижающие человека до степени несмысленных скотов. Вы иногда видели пьяниц и помните ещё то справедливое отвращение, которое вы к ним возымели… Я вытер губы тыльной стороной ладони. В прихожей продолжал звонить телефон. До смерти Эдика по-прежнему оставалось два часа. — Наина Киевна! Я ошалело обернулся. — Наина Киевна! За дверью кричал Эдик. — Алло, — мне было слышно, что он взял трубку. — Алло, говорите! Похоже, ему не ответили. Я подошел к двери и резко распахнул ее, внутренне готовясь к любым неожиданностям. Но их там не было. Там был только Эдик. Он стоял возле двери, ведущей в музей, и крутил в пальцах пузырек с приворотным зельем Вешковского-Траубенбаха. — Сашка! Черт! Как ты меня напугал! Ты чего здесь делаешь? — Эдик, — мне кажется, что никогда раньше я не был так рад видеть его. Живым и здоровым. — Здорово! Ты как тут? И где Наина? — На рынок ушла. — А ты за нее? — Вроде того. А ты чего тут? — Да вот, принес зелье, брал для проекта — не потребовалось. А теперь, сам понимаешь, подчищаю хвосты. А ты чего это? Пьешь?! Я с недоумением уставился на ополовиненную бутылку в своей руке. И вдруг вспомнил: я же Эдика спасаю! — Ну, да. Желаешь? За здоровье молодых? Эдик улыбнулся. — Как все прошло? Видимо, хорошо погуляли, раз ты тут оказался в таком виде, извини, конечно… Ты один? — Один. Ну так что? Сообразим? Эдик подошел и взял у меня из рук бутылку. — Массандра. Красиво живете. За молодых! — он сделал глоток и протянул портвейн мне обратно. — И это все? — я обхватил его за плечо. — Ну уж нет, так дело не пойдет. Заходи. — Саша, я не могу, — Эдик вежливо высвободился из моего захвата, — я опоздаю. У меня вылет через полтора часа. — Да ладно тебе, Эдик. До аэродрома трансгрессируешь за пять минут до отлета. Непорядок это, на свадьбе не был, за молодых глоток сделал — и бежать. Надо бы и за родителей выпить. На этой фразе Эдик вдруг как-то дернулся и испытующе посмотрел на меня. Я решил включить дурака: — А как без этого? Знаешь, как вчера мама Романа радовалась? Больше всех веселилась, песни пела, танцевала! — Танцевала? — задумчиво переспросил Эдик, повинуясь моей настойчивой руке и входя в запасник. — Танцевала, со мной танцевала, с Витькой танцевала и с Володькой, а уж смеялась! Я, в спешке ломая ногти, откупорил еще одну бутылку портвейна и протянул ее Эдику. — Смеялась? — снова тихо переспросил тот. — Конечно! Праздник-то какой, счастье-то у всех! На молодых любо-дорого посмотреть было! Эдик было поднес ко рту бутылку, но потом вдруг словно очнулся и твердо сказал: — Врешь ты все, Саша. Не может такого быть. — Почему это вру? Тебя там не было, тебе-то откуда знать? Эдик несколько раз глотнул из бутылки. — Спасибо, Саша. За все тебе большое, человеческое спасибо. — А можно поконкретнее? А то ведь я могу принять на свой счет что-нибудь, чего ты и вовсе не имел в виду. Эдик присел на диван. У меня вдруг возникло стойкое ощущение, что я вижу его в последний раз. Эта мысль была такой внезапной и такой острой, что я не выдержал и сел рядом. — Эдик, что-то случилось? Он не ответил. Мимодумно покачивая бутылкой, он смотрел куда-то за окно, туда, где в выгоревшем от яркого солнца небе плыли невесомые, белоснежные облака. — Пожалуй, ты прав, Саша, наверное, стоит напиться. В конце концов, в вертолете посплю. Только вот сейчас поставлю еще одну маленькую точку… Я недоуменно посмотрел на Эдика, а он, улыбнувшись, показал мне зажатую в ладони склянку с зельем. Я кивнул. Когда Эдик вышел из запасника и в комнате музея хлопнула дверь, я выдохнул. Часы показывали половину третьего. Еще час я его точно здесь продержу. И вдруг меня осенило. Я подскочил к ходикам. Открыв стекло, я уже собрался было перевести стрелки на полчаса назад, как вдруг в прихожей раздались торопливые шаги, и дверь распахнулась. На пороге стоял Роман. Был он бледен и был он до чрезвычайности взволнован. — Где Эдик? — коротко спросил он. — В музее. Войдя в комнату, Роман закрыл дверь. — А ты чего здесь делаешь? — Пытаюсь помочь ему избежать неизбежного. — Понятно, тогда двигай отсюда. — Чего? — не понял я. — Иди домой, Сашка, я сам во всем разберусь. Я кивнул. Но все-таки перевел стрелки ходиков. И только я закрыл стекло циферблата, как в музее хлопнула дверь. Я заметался. Но Роман уже оценил положение. Он схватил с вешалки уже известный мне засаленный картуз и нахлобучил его мне на голову. И я снова исчез. — Отойди в сторонку и помалкивай! — прошипел он, как и в прошлый раз. Я на цыпочках отбежал в угол и сел под зеркалом. Все-таки эта невидимость была очень странным ощущением! Но мне снова не суждено было в полной мере насладиться этими переживаниями, ибо в комнату вошел Эдик. Точнее, он не вошел, а открыл дверь и застыл на пороге. Я не видел лица Романа, он стоял ко мне спиной, но зато я видел лицо Эдика. И если бы кто-то так посмотрел на меня, я бы простил ему абсолютно все. Даже заговор. Потому что невозможно предать с таким лицом. — Здравствуй, Эдик. — А где Саша? — Эдик посмотрел Роману за спину, будто догадавшись, где я скрываюсь. — Ушел, — спокойно соврал Роман и отошел в сторону, давая Эдику возможность пройти в комнату. Эдик устало опустился на диван. В руках он по-прежнему держал бутылку Массандры. Ребята молчали. Я сидел и боялся шелохнуться, чтобы не выдать ненароком своего присутствия. Я понимал, что им нужно поговорить, и мысленно посылал благодарность тому, кто решился все-таки рассказать о надвигающейся трагедии Роману, потому что по его лицу было ясно: он знает все. — Как дела, Эдик? — Спасибо, все хорошо. Я негодовал: почему Роман молчит, почему не беснуется, не размахивает руками, не выясняет отношений, не требует объясниться? — Значит, так бы и уехал? Эдик опустил голову. — Герой! — Роман усмехнулся. Он прошелся по комнате, остановился у ящика с портвейном и, достав бутылку, щелчком пальцев заставил пробку вылететь из горлышка: — Выпьем? Эдик поднял на него взгляд, полный скорби и смирения. Роман присел рядом с ним на диван, они стукнулись бутылками и молча выпили. Я рассердился на Романа: в самом деле, разве можно так жестоко наказывать человека? Разве он не видит, как Эдик раскаивается? — Странное дело, вот живет себе ученый, ни о чем не подозревая, живет, работает, учится чему-то, экспериментирует, словом, некогда ему особенно разглядывать счастье в душе каждого отдельно взятого индивида, он общечеловеческим счастьем занят, как вдруг выясняется, что рядом с ним все это время страдает и мучается человек, очень близкий и дорогой ему человек… Эдик поставил на пол свою бутылку и уткнулся лицом в ладони. Сердце мое тоскливо сжалось. — И ведь ладно бы этот страдающий человек не молчал, а сумел бы найти в себе силы рассказать занятому деятелю науки обо всем, о том, что его терзает, о том, что ему покоя не дает, нет! Этот человек считает, что он не вправе отвлекать ученого мужа по так называемым пустякам, больше того, он готов себя принести в жертву. А тому научному работнику и невдомек, что за спиной его личной жизни творится, потому что этой личной жизни у него уже лет десять как и нет вовсе, несмотря на то, что человек он не по летам молодой и энергичный, но сам он именно так и думает, нет, думает, у меня личной жизни больше, да и не будет, наверное, уже никогда, потому как, ну предательство же! Ну не по-человечески это! Да и сам он не человек уже, ученый-то этот, уже законы человеческого бытия на него не распространяются, а значит, он не имеет право ломать жизни рядовых граждан, не обремененных многими знаниями… Я слушал эту исповедь и понимал, что ничегошеньки не понимаю. Зачем Роману такая долгая прелюдия, почему Эдик не прервет этого его монолога? Значит, ему известно, о чем речь? — Только ведь дело в том, что если бы этот горе-ученый знал, если бы ему кто-то хотя бы намеком дал понять… Эдик убрал руки от лица и повернулся к Роману, который продолжал: — Он бы тогда не стал недоумевать и колебаться, потому что — чего уж тут поделать, раз жизнь так распорядилась — раз однажды выбранная дорога наложила свой отпечаток на всю дальнейшую судьбу... В конце концов, не он первый и не он последний… И счастье — это когда тебя понимают, когда рядом с тобой одной дорогой идет человек, который разделяет твои взгляды и принципы, а уж кто он — мужчина или женщина — неважно… Я заслушался. А Роман вдруг наклонился к Эдику и поцеловал его в губы. Если бы я не сидел, то наверняка бы упал. Эдик тоже сначала оторопел, а потом вдруг порывисто обнял Романа за шею и крепко прижал к себе. Сперва я никак не мог понять, что не так и почему я не перестал видеть то, что творилось у меня перед закрытыми глазами, пока, наконец, до меня не дошло, что виной тому эта проклятая кепка-невидимка! Исчезло мое тело, но все органы чувств остались и функционировали исправно. А Роман между тем словно и забыл, что я сижу в картузе под зеркалом и невольно наблюдаю за их примирением. — Рома, я люблю тебя, слышишь? — с отчаяньем в голосе, но решительно сказал Эдик. — Слышу, знаю, — прошептал Роман в ответ и, запустив пальцы в густую шевелюру Эдика, успокаивающе прижал его голову к своему плечу. «Это диван, — думал я, — это все дурацкий диван! Это не может происходить у меня на глазах и на самом деле. Сейчас я проснусь. Вот прямо сейчас!» Но я не просыпался. А Роман принялся вдруг стягивать с Эдика рубаху. Тот, дрожа, помогал ему, в нетерпении ломая пуговицы на узких манжетах. Покрывая поцелуями шею и плечи, Роман одновременно трепетно и нежно гладил Эдика по груди. Сладострастные звуки сбивчивого, прерывистого дыхания наполнили собой, казалось, все пространство комнаты. От непристойности всей этой сцены мне сделалось невыносимо жарко. — Можно я?.. — срывающимся от возбуждения голосом вдруг спросил Эдик. Роман кивнул и откинулся на спинку дивана. Сев на колени, Эдик быстро и ловко расстегнул ширинку на брюках Романа. Я каким-то невероятным образом сообразил, что сейчас произойдет, и запаниковал: смотреть на это я не мог, не имел ни желания, ни морального права, но и обнаружить себя сейчас — значило навсегда потерять тех, к кому я за этот год прикипел всем сердцем. Роман немного приподнялся, и Эдик, беззастенчиво стянув с него брюки, вжался лицом в обнажившийся пах. Роман едва слышно застонал. Я тоже. И тут же закрыл рот рукой. Не хватало еще… Отстранившись, Эдик обхватил ладонью легонько покачивающийся эрегированный член Романа. Я снова рефлекторно, но безрезультатно зажмурился. Двигая рукой, Эдик наблюдал, как Роман, закрыв глаза, прикусывает нижнюю губу, чтобы ненароком не вскрикнуть. От неловкости я был готов сию же секунду провалиться сквозь землю, но опоздал и в следующее мгновение вообще чуть не задохнулся от стыда: Эдик вдруг привстал и, наклонившись, взял член в рот. Роман охнул и вцепился пальцами в обшивку этого чертова дивана. То, что происходило дальше, я помню плохо. Единственное, чем были заняты мои мысли, это попыткой не потерять сознания, потому что боялся, что грохот, с которым я завалюсь на бок, выдаст мое присутствие при этой сцене, свидетелями которой полагается быть лишь двум людям. Относительное спасение я находил в том, что пытался смотреть в пол или в сторону, но взгляд мой все равно выхватывал ту часть комнаты, в которой эти двое предавались таким необыкновенным, чуждым мне, но, похоже, им обоим желанным ласкам. Когда наконец все было кончено и Эдик медленно отстранился, Роман открыл глаза и провел пальцем по его подбородку: — Спасибо. — Тебе было хорошо? Вместо ответа Роман кивнул и, склонившись, снова прижался губами к губам Эдика. — Что же будет дальше, Рома? — тихо и доверчиво спросил Эдик некоторое время спустя. — Не знаю, друг. Но что-то подсказывает мне, что с этого момента для нас с тобой начинается совершенно другая история.