Моё сердце

POV Маяковский       Утром меня разбудило сопение Есенина над ухом. Было щекотно. Я нехотя приоткрыл сначала один глаз, потом пришлось открыть другой - одним видно плохо. За занавеской ярко светило солнце. День должен быть хорошим, тёплым. Я полежал немного на спине и обернулся посмотреть на Есенина. Не зря он пишет про себя "золотая голова", сейчас голова у него действительно светилась, будто золотая. Яркий солнечный свет путался в этой копне золотых кудряшек. За ночь они раскидались по всей подушке и сейчас были в безупречном беспорядке. Лицо было спокойным, безмятежным. А утром вскочит, состроит свою недовольную мордашку - неважно по какому поводу, он вечно чем-то недоволен - и всё, развеется эта безмятежность, а пока можно любоваться. Светлые ресницы чуть подрагивают, когда он переворачивается на спину. Одну руку Серёжа поднимает выше головы и кладёт на подушку. Моему обзору открывается подмышка. На первый взгляд она совершенно гладкая, но если провести рукой почувствуешь мягкий пушок. Не удержавшись я так и делаю. Поэт морщится нос и убирает руку под одеяло. Подтянувшись на локте, я заглядываю в лицо любимого. Губы мягкие на ощупь - я точно это знаю, трогал - красноватые, чуть припухшие от ночных поцелуев и такие соблазнительные. Я глубоко вдыхаю через нос. "Есенин такой красивый, когда спит" - выношу я утренний вердикт и целую любимого.       Серёжа смешно морщит нос и открывает глаза. - Доброе утро, - хриплым ото сна голосом говорит он. - Доброе, - отвечаю я и снова целую в губы. Дальше мы идём в душ. Вместе. Как обычно мы делаем, когда просыпаемся в одной кровати. Волосы Есенина мокрые и завиваются ещё сильнее - хотя казалось куда уж сильнее! По тонкой, но подтянутой и сильной спине скатываются маленькие капельки воды, их хочется слизывать и сцеловывать. Надетое на бёдра полотенце чуть прикрывает крохотный шрам на пояснице, полученный в процессе игры с дворовыми мальчишками - во всяком случае так рассказывал Серёжа.       Теперь Есенин делает завтрак. Когда он успел научится готовить? Да, он долгое время жил один, но не может же человек, столь много времени уделяющий работе, в рекордно короткие сроки, научится готовить так хорошо. И как ему вообще удаётся так быстро всему учится? Эта сторона его натуры оставалась мне не понятна и вряд ли я когда-нибудь её пойму. Он напевает что-то под нос и слегка покачивает бёдрами в такт. Так интересно за ним наблюдать. Но вот его легкомысленные покачивания заканчиваются. Он громко ойкает и бросает ножик. Я смотрю на то, как Есенин хватается за палец и подходит показывать его мне. - Я порезался, - говорит моё солнце и показывает ранку. Около ногтя виднеется бисеринка крови и я недолго думая облизываю палец. Для Серёжи это обычная процедура, и после "дезинфекции" он заматывает палец пластырем - пачка с ними всегда находится на кухне в верхнем ящике, ибо случай не первый и не последний. После всех происшествий Есенин, как ни в чём не бывало, продолжает нарезать бутерброды.       Когда с завтраком было покончено, я предложил прогуляться по Москве - всё таки я здесь тоже давно не был. Серёжа восхищённо на меня смотрит и быстро кивает головой. Вышли мы минут через двадцать - Есенин не мог выйти из дома, не продумав гардероб до мельчайших деталей. "Хорошо хоть волосы не укладывает, а то только через пол дня вышли бы" - ухмыльнувшись про себя, подумал я. Есенин что-то болтал без умолку и тыкал пальцем в небо, деревья, дорогу - смотря о чём говорил - а я просто им любовался. Когда Серёжа что-то рассказывает, он выглядит очень вдохновлённым и счастливым, довольным. - Володя, ты совсем меня не слушаешь, - укоризненно говорит поэт и загораживает мне проход. - Прости, залюбовался, - говорю я спокойно. - Интересно на что? - он хмурится и складывает руки на груди. - На тебя, - так же спокойно говорю я и уголки губ чуть дёргаются. Серёжа моментально краснеет и отворачивается. Мы продолжаем идти, а я думаю, что Есенин очень красивый, когда смущается. Есенин самое прекрасное, что у меня есть.

THE END