Afraid

      После, уже когда Руби призналась обо всем пасынку, они еще некоторое время обсуждали оставшиеся непонятными аспекты этой запутанной истории лежа на кровати. Вскоре женщина заснула крепким от усталости сном. А Хезер никак не мог, уставившись в темный потолок. Его чувства были двойственными: мальчику претила внезапно сорвавшаяся для него с небес мачеха, предавшая отца, но одновременно ему было жаль ее из-за трагичной любви, из-за того, что приходилось столько времени жить с мужчиной только ради неблагодарного мальчишки; но еще было тоскливо из-за односторонней любви отца, которому вдруг вырвали сердце. В те годы Хезер еще не помышлял о сексуальной близости, поэтому, наверно, не мог понять всех страданий Руби, регулярно отдававшейся физически здоровому мужчине, которая делала это из чувства обязанности. Да и как она еще, по ее словам, домохозяйка-писательница, могла отблагодарить мужа, сделавшего для нее очень многое.       Она успела наобещать, что обязательно познакомит пасынка с любовницей. Хезера немного смущало называние женщины, разрушившей их семью, не по имени, а только местоимением «она» устами восторженной мачехи. Но это краткое «она» приглушенно вырывалось с губ женщины так нежно, как только несколько раз сам мальчик слышал от Руби. Поэтому Хезер ревновал, даже подумывал рассказать о предстоящей встрече отцу, но потом быстро убегал от это мысли будто от кипятка. Начинал сомневаться, правда ли женщина его любит и так же стремительно отгонял от себя гнетущие мысли.       Поклялся, что станет для Мари тем единственным, кого не захочется променять на другого. И, отложив все на завтра, так как глаза закрывались от недосыпа, наконец заснул.       Утро встретило трех обитателей огромного особняка в выходной день со столь же туманным настроением, что царило и у них в головах. Руби проснулась раньше всех. Поправила одеяло, прикрыв получше пасынка. Грустно улыбнулась, чуть приподнимая уголки губ, глядя на мальчугана.       Грегора женщина нашла в большой угловатой темной комнате, служившей библиотекой. Он сидел на полу, привалившись к дивану, видимо, о чем-то размышляя, и потягивал из бутыли не первое за прошедшую ночь пойло.       Руби не знала, почему не смогла полюбить его. Он никогда не был груб, скуп, цветаст на ругательства, не смел поднимать руки; за всю совместную жизнь серьезно ругались лишь три раза. Сдержанный — вот каким эпитетом можно было описать ее мужа. Но все же он не являлся ее первой и единственной любовью — Паулой. Той яркой, заводной девушкой, с которой у них ссора перемежалась со страстным сексом, которая неожиданно порвала все контакты и уехала. Наверное, Руби по горло насытилась дисциплинарностью мужа, ей не хватало экспрессивных отношений. И теперь она даже была рада, что у них с Рупертом не получилось завести еще детей, с помощью которых она мечтала наконец-таки отдаться мужу не частично, а полностью.       Женщина зашла в помещение, тихо скрипнув дверью. Грегор хмыкнул и пьяно ухмыльнулся:       — Явилась, губительница?       — Надеешься своими речами уязвить меня? Поноси меня сколько тебе вздумается — ничего не скажу, но мальчика с Паулой — не тронь. Руперт приподнял голову, осматривая жену.       — Не понимаю, почему после столького дерьма я тебя все еще люблю. А я ведь тебе никогда и не нравился. Думаешь, не замечал, не знал? Ан-нет! Все видел по твоим глазам, по ропотному соглашению идти в постель, по механическим поцелуем перед уходом на работу. Руби удивленно посмотрела на мужчину, такого жалкого и потерявшегося в рассветном свете, лившемся из окна.       — Я тебя любила. И сейчас люблю. Но не так, как жена — мужа. И почему же ты молчал? Зачем мирился?       — Ни тебя, ни Хезера терять не хотел, понятно же все. Мы ведь без тебя оба не сможем. Руби решительно подошла к Грегору, взяла полупустую бутылку хереса и поставила ее на стол. Присела рядом с мужем, взяла его руку в свою.       — Прости меня. Просто я больше не могу. На ее руке, начиная от ладони и заканчивая у локтя, начинало проявляться изображение. Первым его заметил Грегор и, моментально вскипев, бессильно отодвинулся от женщины.       — Даже сейчас она не дает нам поговорить! Уходи! Руби испуганно попыталась спрятать столь неуместную сейчас картинку от любимой, укорив себя за то, что забыла про обязательные утренние «открытки» на коже друг другу. Потом собралась, поняла, что с мужем сейчас бесполезно разговаривать и стремительно ушла, прихватив с собой все стоявшие на виду бутылки.       Как только Хезер проснулся, Руби попыталась быстрей увести его из дома, дабы он не видел скотского состояния отца. Но мальчик настойчиво требовал свидания с папой, чуя что-то неладное. Отвлечь его женщина смогла, лишь пообещав встречу с Паулой через совсем малое количество времени. Мальчуган, пусть неохотно и с некоторым недоверием, но пошел вслед за мачехой. Руби чувствовала, что это, скорее всего, не самое правильное решение, принятое ей за всю свою жизнь, но ничего уже не могла поделать, ведь ее отношения с Паулой все равно были рассекречены, да еще не по собственной воле, а по суровой необходимости.       Паула ждала их в парке неподалеку от квартала, встревоженная внезапной просьбой встрепенуться и сорваться из дома в ранний чай, чтобы встретиться. Она не была предупреждена о присутствии мальчика, поэтому сильно взволновалась, увидев его.       У Хезера было не так много времени с происшествия и он не смог придумать свой образ Паулы. Он лишь понял по словам мачехи, что женщина должна быть знойной красавицей-стервой, но все же ее размытая фигура в воображении мальчика не успела приобрести точные очертания.       Он был удивлен, увидев ее. Девушка была полной внешней противоположностью Руби: смуглая кожа, так не характерная жителям Германии, светло русые волосы по плечи. Но вся она была острой и худой, поэтому мальчик подумал, что, возможно, и по характеру она окажется колючкой, хотя в ее болотного цвета глазах можно было утонуть. На ней был строгий летний костюм, состоящий из юбки и пиджака. И казалась она не веселой и бесшабашной, какой ее описывала Руби, а какой-то бездушной, напоминавшей злых женщин из больницы, о чем мальчик и поспешил непременно сообщить:       — Докторша.       Руби оторопела, не ожидая такого приветствия со стороны пасынка. А Паула наоборот неожиданно расслабилась, улыбнулась — но не как Руби, а открыто, обезоруживающе, обнажая ровный ряд белоснежных зубов — и рассмеялась:       — Так вот ты какой, лингреновский Малыш. И, смотри-ка, прямо в точку. Приятно познакомиться, — женщина протянула Хезеру руку и продолжила, — Паула Беккер, кандидат биологических наук. Как ты догадался? Хезер засмущался от улыбки женщины и промямлил:       — Вы мне сначала… ну, показались, в общем… похожей на медсестер из больницы.       Тут Руби не выдержала и рассмеялась. Она поняла это сравнение, потому что не раз ходила с Хезером по врачам и видела злобных женщин-щепок, зыркающих из-под шапочек.       — Ты поначалу кажешься всем слишком хмурой, чтобы не разузнать в тебе докторшу. — И обращаясь к пасынку, — Она раньше не была такой и, думаю, скоро ты увидишь, какой душкой она бывает.       — Ну что ж. Позволишь? — Паула протянула руку мальчику, а тот вложил свою ладошку в ее, но она оказалась не такой уж и маленькой по сравнению с ее. — А мама пока сходит за мороженым, хорошо, дорогая? Руби, вспыхнув от смущения за откровенные слова возлюбленной, кивнула, но увидев ободряющую улыбку Хезера, воспрянула и пошла к ближайшему киоску.       — Хезер, ты читал «Карлсона»?..       Паула оказалась милой и доброй женщиной, и, казалось, даже Руби была строже. Хезер после того, как они втроем гуляли по парку, а Паула заваливала его всевозможными вопросами, наконец понял, почему мачеха отзывалась о ней так нежно: под хмурой и строгой внешностью доктора скрывалась вечно веселая и задорная молодая женщина. Она успела насоветовать ему кучу приключенческой и фантастической литературы, обсуждая с ним уже почти всего прочитанного Хезером Диккенса и замечая, что мальчик начал читать того слишком рано, и Льюиса. Пообещала, что свозит его через пару лет в Мюнхен, если тот еще не перестанет туда хотеть. Обсудила Мари с ее вечными девчачьими заскоками и посоветовала не дергать ту за косичку и пытаться поцеловать, а подарить ей цветов или какую-нибудь бесполезную безделушку. Они даже обсудили папу, вместе с Руби, конечно. Точного решения женщины не знали, но были полностью уверены, что ни за что не бросят Грегора, и что пока Пауле, пожалуй, не стоит показываться в особняке. И что постараются вытащить Руперта из депрессии, помирив предварительно с сыном. Хезер же не мог нарадоваться такому исходу.       Когда стало совсем жарко, Паула закатала рукава пиджака, и Хезер увидел точно те же зарисовки, что и на руках Руби. Хотя Беккер и была серьезным врачом, но это не останавливало ее от желания порадовать любимую Руби, что-нибудь начерчив у себя на запястьях. От понимания этого Хезеру становилось тепло на сердце, и малейшая обида с его стороны по поводу долгого замалчивания Руби наличия Паулы или предательства отца Руби не казалось таким страшным, ибо он любил свою мачеху, наверное, теперь уже маму, и ему нравилась добродушная Паула, на прощание чмокнувшая его в щеку. А еще он верил, что папа простит Руби, и у их семьи все будет хорошо, включая Паулу и Мари.