Преамбула
1 июля 2016 г., 13:08
Твоё возвращение, может быть, послужит тому, чтобы стало меньше искалеченных душ, меньше разбитых семей. Если это кажется тебе достойной целью, то сейчас нам пора проститься.
Кто был охотник? - Кто - добыча?
Когда он поднялся к завтраку, эта неясыть уже сидела на специальном насесте около дома. Рядом с ней переваливались еще две совы: одна из Мунго от Сметвика, другая - с гербом Хогвартса на кожаном ошейнике. По сравнению с ними крупная серая неясыть была диковатой, будто и не совсем магической. По крайней мере, подлетев первой и позволив снять письмо, она тут же забила крыльями и опять перелетела на насест, даже не взглянув на угощение. Даже так? Адресанту нужен ответ? Ну-ну. Снейп привычно проверил письма на сглазы и проклятья и задумчиво уставился на неизвестное письмо. Он примерно представлял содержимое посланий из Хогвартса и от Сметвика. А вот третье? Надо сказать, что с подобными птицами к нему время от времени попадали анонимные заказы на довольно сложные зелья. Снейп подозревал, кто может являться автором, и это предполагаемое авторство ставило его в тупик. Семь послевоенных лет промелькнули в один миг. Магическое общество не такое уж большое. Все всех знают; все про всех знают, ну или слышали, или догадываются, или подозревают, что и с кем происходит. В крайнем случае, все дружно обсуждают, что могло бы происходить. Гарри Поттер, национальный герой и кавалер ордена Мерлина, не стал аврором. Золотое трио, вопреки многочисленным прогнозам, не распалось и, хотя пути их с очевидностью разошлись, дружеские отношения все же сохранились. Первые два послевоенных года Поттер замкнуто жил в своем доме на Гриммо 12 и, по слухам, пытался принять магическое наследие Блэков. Злые языки язвили по поводу недостаточно чистой крови. Однако, когда на очередном заседании Визенгамота присутствующие смогли созерцать новоявленного лорда Поттера-Блэка, пришлось поменять повод для злословия. Теперь уж они досадливо упрекали победителя Волан-де-Морта в зазнайстве. А потом все пошло как-то странно. Не прошло и пары месяцев после триумфального появления лорда Поттера-Блэка, как он совершенно неожиданно смог перевести наследие рода Блэк на трехлетнего Теодора. Теодор Люпин, лорд Блэк, звучит-то как! О! Это был скандал. Сын оборотня и метаморфа, выжженная ветвь рода, становится признанным наследником! Причем, судя по тому, что мог видеть Снейп – без особого усилия и каких-либо видимых магических откатов. Андромеда Тонкс вместе с внуком заселилась в особняк на Гриммо, а Поттер стал официальным опекуном и представителем малолетнего лорда в Визенгамоте. А дальше имя лорда Поттера потихоньку стало все чаще и чаще мелькать в странных ситуациях, связанных с вопросами наследования. И очень скоро в магической Англии точно знали, к кому можно обратиться для помощи в родовых проблемах. Досужие сплетники опять же поговаривали, что Поттер, должно быть, уже богаче всех волшебников, вместе взятых. Назывались астрономические суммы вознаграждений, взятых им с Флинтов, Лестрейнджей, Селвинов. Специально или нет, но Поттер делал то, чем не занимался никто и никогда со времен Мерлина – участвовал в признании магических фамилий. Иногда новых, иногда заброшенных. Пятая годовщина победы ознаменовалась пятью вызванными из небытия родами, и два из них были древнейшими. Чтобы оценить, что это значит для магического мира, достаточно вспомнить, что магически признанных в Англии всего-то на сей момент было не более двухсот семей, а во времена Мерлина их насчитывалось более пятисот. Это уж не говоря о «древнейших и священных» лордах, которых уже к первой магической войне насчитывалось не более трех десятков в лучшем случае. Некоторые семьи вырождались полностью, часто последние в роду полукровки не признавались главой рода. Далеко ходить не надо — Прюэтты, Мраксы, Принцы. Грандиозность происходящего была понятна не всем. Кто-то пожимал плечами, кто-то восхищался; но были и те, кто возмущались. И главными из недовольных, разумеется, были выбранные представители Визенгамота. Вот они-то не скрывали своего раздражения: возвращение фамилий, или, точнее говоря, признание за побочными ветвями прав на наследование старых родов, было для них словно острый нож. Именно они громко сетовали, что действия лорда Поттера ставят под сомнение авторитет главы Родов и вообще идут вразрез с самой магией. Истинной причиной этих воплей, разумеется, было изменение распределения сил в Визенгамоте. Ибо в этом верховном соборе магов традиционно могли присутствовать главы «древнейших и священных родов» и семьдесят два выборных члена. Когда-то, еще при Мерлине, это были просто двести магических родов, однако уже перед принятием Статута закрепилось это странное сочетание: семьдесят два выбранных члена и все, кто остался из старинных семей. А таких, сами понимаете, становилось все меньше и меньше… Так что вряд ли можно удивляться недовольству Визенгамота. Но лорд Поттер в ответ на одно подобное высказывание прямо на очередном заседании совершенно безыскусно заявил, что он, дескать, в каждом случае проводил магическое подтверждение. Если кто-то сомневается – есть замечательный ритуал выявления истины, гарант – сама магия. Господа? Через парочку-другую лет у Снейпа появился достоверный источник сведений о Поттере. Как ни странно, им выступал Малфой, но не Люциус, вышедший после года заключения из Азкабана, а Драко. Осторожный Люциус передал, не без помощи того же лорда Поттера, обязанности главы рода Малфой своему сыну, и теперь именно Драко по мере сил мутил воду и учился искусству интриг и противостояний в Визенгамоте. А Малфой-старший с головой окунулся в некие, как он выражался, «скромные доходные дела» - иными словами, ударными темпами восстанавливал благосостояние семейства. На вопросы о Поттере он реагировал плохо. Северус достаточно хорошо знал своего друга и видел, как что-то, похожее на благодарность, мешается с искренним возмущением. Поведение лорда Поттера странным образом одновременно совмещало формальные требования магического этикета и откровенную грубость, что искренне коробило Малфоя-старшего, не раз пенявшего на невоспитанность новоявленного лорда. Снейп хотел даже было ехидно намекнуть другу, что, по сути, поведение Поттера не так уж сильно отличается от того, как ведут себя Малфои, Нотты и другие древние роды; только вместо аристократической чопорности, действующей на окружающих не хуже оскорблений, Поттер использует ювелирно точную прямоту. Каким-то образом Поттер смог обойти наложенное три века назад на семейство Малфоев проклятье – и теперь, кроме шестилетнего Скорпиуса, по Малфой-менору бегала очаровательная малышка Ци - Сциталис. Драко не мог и не хотел давать пояснения, как удалось его снять, однако с удовольствием живописал про эскапады лорда-гриффиндорца в Визенгамоте. С искренним наслаждением заядлого ценителя интриг, Драко рассказывал, как Поттер во всей красе является на заседания: ярко-алая мантия нахально демонстрирует орден Мерлина и ленту Блэков, на пальце родовой перстень Поттеров, но главное украшение гриффиндорца, без всякого сомнения, злобно решительное выражение лица. И с цепкостью драконихи на кладке отстаивает свои взгляды. Сам же лорд Поттер, к безмерному удивлению Снейпа, похоже, перерос вражду с Драко, ибо не только являлся на приемы в честь дня рождения Сциталис, но и с удовольствием гостил, даже ночевал, в Малфой-меноре. А затем и еще один скандал – маглорожденный Денис Криви признан наследником рода Грюм. Драко, мерзко хихикая, рассказал, как два льва явились в Отдел магического правопорядка (а больше некуда!) и потребовали внести Криви в качестве фамилии, наследующей «долги и привилегии». Ни особых долгов, ни привилегий у рода Грюм не наблюдалось, но сам факт! Получается, любой маглорожденный может быть наследником какого-нибудь рода! Хорошо, если не древнего, а ведь может наследовать тому же Слизерину, да хоть бы и Мерлину! Это что же получается, благородные приравниваются к... к ним? И как после этого быть с термином «грязнокровки»? После такого даже как-то неудивительно, что Джиневра Уизли стала леди Прюэтт. Нет, крайне редко хранительницей титула могла являться и дочь, чтобы передать титул своему сыну. Но назвать леди Джиневру единственной в семье, знаете ли, сложновато. Общество замерло – может лорд Поттер станет отцом лорда Поттера-Прюэтта? В таком случае событие было бы хоть как-то объяснимо. Но у родившегося через два года лорда Прюэтта были круглые карие глазки и пухлые губы его законного отца Дина Томаса. С небольшим перерывом на квиддичный чемпионат, Джинни подарила мужу и второго наследника благороднейшего рода - Шафик. Драко в красках расписывал, как - ну совершенно случайно, кто бы сомневался, - подслушал жаркую перебранку, пока Джинни и Поттер тащили ворчащего недовольного Томаса заявлять о признании второго сына лордом Шафик. Драко не мог ехидно не высказаться, что хотя бывшая Уизли при этом ворковала, что третий сын точно будет Дин, он бы скорее поставил на шестого-седьмого отпрыска — вон сколько еще неохваченных родов! Все это настолько не укладывалось в обычную логику, что довольно скоро подробности жизни лорда Поттера стали обрастать возможными домыслами. Не то чтобы лорд скрывался, нет, он достаточно часто появлялся на публике: и с друзьями, и один. Его можно было увидеть и в Министерстве, и на Диагон-аллее, и в лавочках Лютного, часто мелькал то тут, то там в разных местах магической Англии, но количество недомолвок и неясностей вокруг него превышало допустимую норму. Место его обитания оставалось неизвестным. Журналисты во главе с неутомимой Ритой Скитер извелись: где живет замечательный герой, и с кем, и как? Выдвигались весьма разные по своей сути версии. Предполагаемое жилище колебалось от ненаносимого дома посреди Лондона до хрустального замка на островах Северного моря. Но главное, что не давало покоя — личная жизнь героя. Ну не может же быть, чтобы богатый, родовитый и прославленный маг не только до сих пор не был обручен с какой-нибудь хорошенькой ведьмочкой, но и не имел сердечной подружки! Подозрительно. Где-то года через два после Победы, когда борец со злом только провернул одно из первых своих скандальных действий, - перевел родовую привязку на малолетнего Люпина, - Рита Скитер напечатала статейку, в которой выдвигалось предположение, что, должно быть, Гарри Поттер вполне доволен личной жизнью, ибо неравнодушен к оборотням всех полов и, возможно, возрастов. Реакция последовала незамедлительно. Лорд Поттер потребовал судебного разбирательства. Гермиона Грейнджер специально примчалась в Англию, чтобы поучаствовать в процессе в Визенгамоте. Поттер предложил Рите предоставить доказательства фактам, представленным в статье, либо оплатить огромный штраф в пользу благотворительной организации «Цветы». Рита, сочетая скромность и наглость, принесла странного вида анонимное письмо и, потупив перед судьями роскошно накрашенные глазки, заявила, что руководствовалась всецело им. Вот оно, послание, пожалуйста. Магических следов, увы, нет. Гермиона горячилась и обвиняла Скитер в том, что письмо, очевидно, написано маглом, который по определению не мог знать о магическом мире. Но нет. После того, как беспокойный победитель Волан-де-Морта с грациозностью медведя, разоряющего улей с медом, регулярно баламутил Визенгамот, недоброжелателей у него среди членов верховного магического суда было предостаточно, и голоса разделились почти точно пополам, после чего, увы и увы, версия с оборотнями посчиталась теоретически допустимой. Что неудивительно: старые роды, голубая кровь, включенные в «золотую книгу», проголосовали либо за Поттера, либо воздержались. А вот среди выборных членов Визенгамота «против» было предостаточно. Лорд Поттер уточнил, настаивает ли Ритта Скитер на своей правоте, получил положительный ответ, молча развернулся и вышел. И еще на два месяца пропал из вида магической общественности. Рита заливалась не хуже сирен, с радостью гиппогрифа топчась в газете по поводу неадекватности лорда Поттера. Высказывала наисладчайшее сочувствие всем друзьям национального героя и даже магической Британии в целом. Прекратилось все это в один миг. Сразу. Более того, после недельного молчания в Пророке появилась сдержанная статья Скитер о том, что она сожалеет о том, что источник слухов о неправильной любви кавалера Мерлина великого Гарри Поттера к оборотням (такой вот особой любви) оказался недостоверным. А еще через три дня — слащавая, хоть на хлеб мажь — статья, восхваляющая фонд «Цветы», так много делающий для маглорожденных магов! И как Рита Скитер счастлива, что ее кровно заработанные деньги помогут маленьким цветочкам. Если бы Рита Скитер публично прошлась голой по Косой аллее, эффект был бы меньше. Общественность притихла. Поползли опасливые и с оглядкой слухи о том, что же Гарри Поттер сделал с труженицей прыткопишущего пера? Впрочем, на Риту имело зуб такое количество магов, что общий тон был скорее злорадным. Да и слухи строго безымянны. Неудивительно, что все дальнейшие выходки лорда Поттера критиковались только аргументированно. И даже воцарение рыжей ведьмы Джинни в качестве хранительницы титула лорда Прюэтта обошлось без заметных слухов. Хотя, возможно, сыграл некую роль и фирменный летучемышиный сглаз. Снейп регулярно (два-три, иногда четыре раза в год – на министерском Святочном приеме, и в Хогвартсе на майских торжествах, а последнее время и у Малфоев) сталкивался с Поттером. При встречах они обменивались светскими приветствиями, в которых не было ни грамма естественности. Чопорная вежливость, и только. И все же, то ли привычка приглядывать, то ли ему, как и всему магическому миру, было банально любопытно, но Снейп исподволь наблюдал. Гриффиндорствующий лорд оставался интересным. Поттер не сильно подрос, даже не особенно заматерел. Сохранил все такую же чуть угловатую фигуру подростка. Однако облик переменился. Взгляд его обрел твердость, голос - уверенность. Держался ровно, вид оставался спокойным, а замечания — разумными. Очки пропали, а все такие же лохматые волосы падали теперь до плеч и действительно производили впечатление нечесаной львиной гривы. Поттер стал как будто спокойнее, утратил ярую порывистость и одновременно приобрел некий цинизм. Временами Снейп ловил себя на том, что почти с ностальгией вспоминает открытую яркость мальчишки. Было понятно, что большая часть иллюзий наивного героя улетучилась, как роса на солнце. Публичные замечания Поттера балансировали на грани хамства. В какой-то момент любимый крестник расплывчато намекнул, что гостивший пару дней в меноре Поттер интересовался у него, насколько зельевар привязан к фамилии отца и как относится к фамилии своей матери. Драко с вниманием выслушал ответную и лишь отчасти цензурную тираду, понятливо склоняя голову в избранных местах монолога Северуса, а затем с величайшим наслаждением поведал, что отговорил Поттера от самоубийственного порыва и, кстати, пересказал предполагаемый ответ и, будь уверен крестный, достаточно точно, как по сути, так и по форме. После чего с фамильным коварством поинтересовался, что бывшего декана больше возмутило бы: такой вот вопрос или то, что, перебирая известные фамилии полукровок, Поттер обошел бы его стороной? Вот теперь ответ точно не подлежал цитированию. Еще позже, года три назад, Поттер совершенно неожиданно рассорился с министром магии Кингсли и со своим нежно любимым деканом МакГонагалл. Причины остались неясны, но лорд Поттер демонстративно не замечал обоих, ограничиваясь сухими формальными приветствиями. Съедаемый любопытством Снейп как-то раз попытался выведать причину такого охлаждения у Минервы, но в ответ услышал бессвязное возмущение, в котором опытное ко всяким недомолвкам ухо уловило странную неуверенную нотку.***
Со вздохом Снейп взял неизвестное письмо в руки и открыл, не подозревая, что невидимый механизм уже запущен. Почерк все тот же — магически измененный. И без подписи, как обычно. Условно неизвестный адресат просил о встрече в течение недели. Усмехаясь, Снейп приписал прямо на пергаменте: «Завтра, в четыре послеполудни, камин «Паучья сеть» будет открыт». И по традиции — тоже без подписи. Анонимные заказы на зелья не то чтобы часто, но встречались. Раз за разом получая заказы на специфические зелья от одного и того же адресата, Снейп мысленно вырисовывал сферу деятельности автора. Наконец сомнений не осталось — родовые дары, кровная магия. Снейп терпеливо ждал — рано или поздно потребуется не просто сложное зелье, но зелье, которое должно вариться прямо на месте применения, поскольку чувствительно к перемещению — любому: магическому и немагическому. Либо имеет краткий срок действия: от нескольких часов до пары минут. Именно в родовой магии таких было с избытком. Вот, похоже, момент настал.
